Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Оболванили и меня. Я провёл ладонью по колючей голове и поймал своё отражение в осколке зеркала, прикрепленном к столбу: скуластый, стриженый, с еле заметной белой отметинкой над виском. Ну здравствуй, красноармеец Сотников. Помолодел лет на пять и постарел на столько же, всё разом.

* * *

На следующий день появился иной гость, этот сам обходил палатки.

Был он в годах уже, плотной тяжелой комплекции, со шпалами в петлицах и золотистой нашивкой тяжёлого ранения над карманом. Шёл неторопливо, вперевалочку, в каждую палатку заглядывал, и всякий раз оттуда, где он уже побывал, слышался оживлённый гул.

— Внимание, золотые мои! — гудел он густым учительским голосом. — Нынче вечером, в семнадцать ноль-ноль, у нас культурное мероприятие: концерт фронтовой бригады! Явка добровольная, но кто не придёт, тот, считай, сам себя наказал. Лежачих доставим, распоряжение командования имеется!

До нашей палатки он добрался к четвёртому часу, объявил про концерт, а потом отыскал глазами меня и подсел на край нар, как сосед на завалинку.

— Ну, здравствуй, товарищ Сотников. Батальонный комиссар Добрынин Павел Павлович. Так назывался до недавнего времени, а по-новому если, агитатор политотдела дивизии. Должность новая, звание пока старое: не переаттестовали ещё нашего брата. А ты, стало быть, и есть тот самый снайпер.

— Какой «тот самый», товарищ комиссар?

— Тот, который Баварского Охотника одолел. Тот, которого «Призраком Сталинграда» фашисты прозвали.

— Было дело…

— Ладно, герой, не красней, я не за тем. Награду за него отдельно вручат. — Комиссар посерьёзнел и заговорил обстоятельно. — Дело вот какое. У нас тут, сам видишь, команда выздоравливающих: народ не увечный, а подраненный. Большинству через неделю-другую обратно, за Волгу, в самое пекло. И народ этот вечерами о чём думает? О пекле и думает. А тут ты: живой, молодой, комсомолец, с медалью, фашистского зверя одолел. Выйди сегодня перед концертом да скажи людям слово.

— Товарищ комиссар, какой из меня оратор. Я больше по другой части. Исключительно молча работаю и не со сцены…

— А мне оратор и не нужен, — сказал Добрынин. — Оратором я и сам могу, у меня довоенный стаж: двадцать лет историю в школе преподавал, наговорился на три жизни вперёд. Ты не речь скажи. Ты правду скажи. Какая она там, за Волгой. Люди перед возвращением правду знать должны, от своего брата окопника, тогда и страха у них не будет. Понял мысль?

— Понял, — сдался я.

— Вот и договорились. — Добрынин поднялся, одёрнул гимнастёрку и подмигнул: — А боишься трибуны, так это правильно. Человек высокой трибуны частенько боится больше пули. Вот такая, брат, политграмота.

* * *

К пяти часам на поляне за палатками стало людно, как на ярмарке. Посреди вытоптанной площадки стоял грузовик фронтовой концертной бригады. Борта ему откинули и застелили брезентом, вышла сцена с колёсами. Перед сценой рядами уселись ходячие — на лавки, на ящики, а сбоку, поближе, санитары выставили носилки с лежачими, и сёстры укутывали их одеялами. День выдался сухой и ясный: осень будто давала передышку, благоволя концерту.

Бригада оказалась небольшой: пожилой баянист с медалью на пиджаке, чтец в очках, двое куплетистов, певица и при ней молодой аккордеонист с трофейным перламутровым инструментом. Пока настраивались, по рядам ходил смешок и клубился тут да там махорочный дым.

Добрынин поднялся на борт первым.

— Товарищи раненые! Товарищи выздоравливающие! — Голос у него без всякого рупора накрывал всех зрителей. — Перед концертом слово имеет наш с вами товарищ по госпиталю Сотников Алексей Федорович. Он снайпер.

По рядам прошёлся одобрительный гул. Гришка рядом со мной сиял так, будто объявили его самого.

— Красноармеец Сотников, прошу на сцену!

Отступать было некуда. Я поднялся на борт по снарядному ящику, приспособленному вместо ступеньки, встал и оглядел площадку.

На меня смотрели все. Сотни взглядов стриженых, перебинтованных лиц. Молодые и не очень, с носилок и с травы. И каждый ждал.

Друзья, у романа уже 1500 лайков! Спасибо каждому из вас!

Давайте наберём две тысячи — на скорейшее выздоровление товарища Сотникова. Глядишь, с такой поддержкой быстрее вернётся в строй!

Глава 6

И я заговорил. Так громко и твердо, что сам удивился своему голосу, будто опытный диктор вещал по радио.

— Товарищи! Кривить душой перед вами не буду. Все вы знаете, как сейчас трудно в Сталинграде. Город горит, немец повсюду давит день и ночь, и легче, скажу честно, пока не станет.

По рядам прошло движение, и я поднял руку.

— Но вы мне верьте, товарищи: исход близко! Вот именно здесь, в Сталинграде, мы переломим хребет фашистской гадине. А всех, кто сюда сунулся, всю армию Паулюса, прижмём так, что совсем скоро живые будут завидовать мёртвым.

Я мог позволить себе некие пророчества: сам-то знал, чем всё закончится. И говорил всё это, потому что знал, что именно этих слов от меня и ждали — потому что пока силы нацистов казались неисчерпаемыми, а город, вроде бы, висел на тонком волоске, и никто не брался предположить, что будет дальше. Гитлер уже приказал разработать проект нарукавной нашивки за взятие Сталинграда. Поторопился, конечно…

— Вы спросите: откуда такая уверенность? — продолжил я бодро и вместе с тем серьёзно, без какой-либо показной плакатности: — А я вам расскажу. Я оборонял в этом городе один большой дом. Дом как дом, вернее, то, что от здания осталось: стены в дырах, крыши почти нет, подвал да огневые точки. Немцы этот дом бомбили авиацией, штурмовали пехотой, жгли огнеметами, стреляли в него из орудий. И не взяли. И не возьмут… Знаете почему? Потому что дом — это всего лишь стены, а вот держат его люди. Наши советские люди…

Тишина стояла такая, что слышно было, как хлопает от легких порывов ветерка брезент на кузове. Однажды, в блиндаже у Иваненко, мне уже давали слово, чтобы выступить перед пополнением. Давно это было или недавно? Как сказать…

— И люди там, товарищи, такие, что о каждом можно книгу писать. Гарнизон у нас, между прочим, многонациональный. Интернациональный почти. Есть даже итальянец. Да-да, не удивляйтесь: коммунист, рабочий человек из Турина, перешёл на сторону Красной армии и теперь бьёт фашистов бок о бок с нами.

— А ещё есть в том городе мальчонка двенадцати лет. Отец погиб на фронте, мать — при августовской бомбежке. Ходит он в отцовском картузе, тот на уши сползает, но