Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

всё равно от вас… опорой веет. Надёжной. У нас в концертной бригаде мужчины говорить красиво, часами могут. Вот только дальше разговоров все это не уходит. А мама моя знаете, как учила? Настоящий мужчина много не говорит. Он делами показывает. А правда, что вы уже двадцать фашистов убили? Говорят, в газете не всё написали.

— Ну, раз говорят — значит, правда, — сказал я.

Она рассмеялась, легко и звонко, кажется, впервые за вечер по-настоящему.

— Вот! Даже тут двух слов лишних не сказали. — И, отсмеявшись, спросила тихо: — Можно, я минуту просто посижу рядом… Просто посижу.

— Можно, — сказал я.

И она придвинулась, положила голову мне на плечо. Легко, почти без веса. Я сидел не шевелясь, как на снайперской лёжке, и слушал ее ровное дыхание.

Так мы просидели долго. Как знать, сколько, но гораздо дольше, чем минуту.

— Зябко что-то, — сказала она, наконец, не поднимая головы. — Пойдёмте.

— Я провожу. Где квартируете?

— Нас, артистов, вон в ту хату определили, крайнюю. Мужчин в горнице, меня за перегородкой, можно сказать, по-барски.

Мы шли через тёмный хутор, и у самой хаты она сказала, глядя прямо перед собой:

— Зайдите, Алексей. Погреетесь хоть немного.

Я стоял у порога. Она поняла всё, что я не сказал, и договорила сама, спокойно и ясно:

— Не надо меня спасать, Алексей. И жалеть не надо. Я не девочка. И не пьяна…

— Виолетта. — я всё-таки спросил. — Вы же завтра уезжаете?

— И поэтому хочу, чтобы вы зашли… Мне нужен сегодняшний вечер. Он хотя бы настоящий.

Она шагнула ко мне, я поцеловал ее первым. Мы вошли внутрь.

В боковой комнатке за дощатой перегородкой было тесно и тепло: топчан, табурет, свеча на подоконнике. Виолетта сняла с плеч шаль и ватник. Пальцы у неё были холодные, и я долго согревал их в ладонях. А после она решительно дунула на свечу.

* * *

Потом мы лежали в темноте, и она снова устроилась головой у меня на плече, на этот раз гораздо смелее.

— Смешно, — сказала она в потолок. — Всю жизнь пою про любовь. А сама всё жду, когда мне кто-нибудь объяснит, как она должна выглядеть.

— Никто не знает, — сказал я. — Ни один человек на свете.

— Утешительно. — Она тихо засмеялась и посерьёзнела. — Я утром буду звонкая и лёгкая, имейте в виду. Работа такая. Вы не обижайтесь.

— Не обижусь. У меня работа тоже: молчать и не шевелиться.

Мы рассмеялись.

Ушёл я незадолго до полуночи, раньше, чем вернулись остальные артисты. Посидел, пока дыхание её не стало совсем ровным, оделся тихо, шагнул. И уже в дверях она догнала вдруг меня, обняла и прижала мою ладонь к своей груди.

— Иди, — шепнула. — Иди, а то не отпущу.

Надо же, а я ведь думал, спит.

Дверь я притворил без единого скрипа. В сенях пахло сушёными травами. Над хутором стояла глубокая, довоенная какая-то тишина. А в ушах так и разливался «Синий платочек».

* * *

Концертная бригада уезжала утром.

Грузовик негромко бухтел возле управления, вонюче пофыркивая сизым дымком. Артисты грузили инструменты, начальник госпиталя жал всем руки, Добрынин настойчиво совал в кабину объемистый свёрток с харчами на дорогу.

Аркадий хлопотал вокруг Виолетты. Принёс ей ватник и накинул на плечи. Устроил в кузове на лавке, подоткнул под бок одеяло, проверил термос. Делал он это ловко и привычно, и я вдруг подумал, что человек он, пожалуй, действительно неплохой.

Виолетта, уже с борта, отыскала меня глазами. Никакой театральности: не помахала, даже не улыбнулась по-особенному.

— Ногу берегите, товарищ снайпер, — сказала она ровно.

Но всё-таки прекрасный этот голос чуть дрогнул. Заметил это только я.

— А вы обязательно голос берегите, товарищ певица.

Грузовик тронулся, переваливаясь на колдобинах, выполз за плетни и потянул за собой хвост степной пыли. Виолетта оглянулась только один раз.

Я машинально полез в нагрудный карман, хотя искать мне там было нечего, я ведь не курю, а тут — будто что-то почувствовал. И пальцы вдруг наткнулись на что-то мягкое. На ладони лежал маленький батистовый платочек, и в уголке его синими нитками была вышита буква «В».

Вот, значит, зачем она прижимала ладонь к моей груди.

Из-за палаток уже кричал Добрынин:

— Сотников! Начальник госпиталя ждёт! Насчёт ваших стрелков!

Я убрал платочек глубже в карман и пошёл к палаткам.

Музыка уехала… война осталась.

Глава 7

Оккупированный немцами посёлок Гумрак, что приткнулся на западе от Сталинграда, жил беспокойной жизнью ближнего тыла: комендатура, склады, госпиталь в уцелевшей школе, вереницы машин в пыли. А вдалеке за поселком гудел, не умолкая, аэродром — взлетали и садились самолёты.

Рядовой Рудольф Фогель неспешно шагал вдоль комендатуры, заложив руки за спину. В госпитальных стенах ему было тошно, и он частенько прогуливался. Ходил, смотрел, размышлял. Мысли были невесёлые: раны заживали хорошо, а значит, скоро его снова отправят на передовую, в дымящийся город у Волги. Туда, где всё для него перевернулось.

«И к кому я вернусь? — думал он, пиная камушек. — К тем, кто гнал женщин под пули? Или…»

Додумать он не успел.

— Рудольф? Рудольф Фогель! Глазам не верю!

Он обернулся. У крыльца комендатуры стоял молоденький ефрейтор в форме, чистой до безобразия, будто её только утром выдали со склада. На плече у него висел длинный чехол, по размерам карабина.

— Хайнц? — Рудольф вгляделся и узнал. — Хайнц Мозер! Ты ли это?

— Он самый! — Одноклассник тряс ему руку и сиял. — Как ты здесь очутился, дорогой Рудольф?

— Лежу тут. — Рудольф кивнул на школу, где на фасаде развевался красный флаг с черным крестом. — Ранен был. Уже иду на поправку. А ты? Ты-то как здесь оказался? Зря ты сюда приехал, Хайнц.

— Ой, не говори ерунды! — Мозер отмахнулся со смехом. — Ты всегда был у нас в классе самый осторожный. Осторожный, это я сейчас говорю, а звали трусом, уж прости, не удержался.

— Это было в далеком прошлом, — улыбнулся Рудольф. — Люди меняются…

— Да, ты изменился. Внешне, по крайней мере, сильно. — Мозер присмотрелся и покачал головой. — Ты стал какой-то другой.

— Какой другой? — Рудольф старательно натянул улыбку пошире.

«Сейчас раскусит, — прошло у него внутри холодком. —