Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Это необходимость, — перехватил он мой взгляд. — Отстоишь сутки у стола — к утру ступни будто не твои вовсе: отекают так, что в свой сапог уже не влезешь. Интендант сперва думал, я шучу, когда на два размера больше просил. Теперь у нас все хирурги в таких. Врачебная мода, кхе…

Он говорил с усмешкой, а глаза не смеялись. Мы помолчали.

— Вы ведь не здешние? — спросил я. — Батальон ваш, в смысле.

— Мы сюда с Дона пришли, из-за излучины. Полтора месяца там простояли, у плацдарма. — Сомов глубоко затянулся, словно вдруг стало ему совсем тяжко, и, сжав побелевшие губы, произнёс. — Там у меня в санчасти медсестра была. Настя. Настенька Ковалёва, двадцать лет, из Тамбова. Немец прорвался на участке… мы раненых вытаскивали, все едва выскочили, а она вернулась. За последним вернулась, за танкистом обгоревшим… — Он бросил окурок и с силой растёр его каблуком до крошки. — Через два дня наши тот участок отбили обратно. Нашли её… мёртвую… с выколотыми глазами.

Я помолчал было. Тут и говорить, казалось, было нечего.

— Зачем они так с девчонкой-то? — спросил всё-таки я. — Не разведчик и не снайпер же, медицинская служба.

— А у них это просто. Флинтенвайб… баба с ружьём — так они наших девчат зовут. Женщина в форме для них не человек и не солдат. Её в плен не берут. Наши сёстры это знают. Оружие им положено, как всем: у кого наган, у кого карабин. А в кармане гимнастёрки у каждой отложены два патрона. Отдельно, на самый крайний случай. Почему два, спросишь? Осечки бывают. Второй — наверняка. Санитарки, девчонки двадцатилетние, понимаешь? Ходят с бинтами да ампулами и… с двумя этими патронами у самого сердца.

Из операционной выглянула сестра:

— Пётр Ильич! Готово, ждём вас.

— Иду. — Он поднялся, одёрнул халат. И уже на ходу я спросил ему в спину:

— Доктор. А спите когда?

— Некогда спать, Сотников. Чем больше бойцов я верну в строй, тем скорее они за Настю спросят. Это слаще любого сна мне… понимаешь? — Он кивнул на мою ногу: — И тебя залатаем, ведь по глазам вижу: спрашивать с фрица ты умеешь.

И нырнул под полог, к своему столу.

* * *

Палатка выздоравливающих встретила меня темнотой, храпом на десять голосов и дымом. Зашел уже под утро, перед самым подъемом.

Дымила буржуйка. Она стояла посреди палатки, грела вполсилы, а коптила на полную катушку: труба тянула плохо, едкий сизый чад стелился под потолком. Спящим внизу, похоже, было всё равно, а мне, с порога — нет.

— Братцы, — сказал я негромко, — трубу-то прочистить надо. Угорим же к утру. Кто тут за истопника?

Из дальнего угла, из темноты, отозвался голос — молодой и задиристый:

— О! Командир выискался. Порог не переступил, а уже распоряжается. Ты, новенький, со своим уставом-то не спеши.

— Да я ж как лучше, — миролюбиво сказал я, пробираясь между нарами. — Все мы тут вместе дышим. Или у тебя жабры?

— Гля… говорливый какой, — саркастично хмыкнула темнота. — Новенькие у нас вон там спят, у входа. Где сквозняк.

Я нашел свободные нары в середине, у самой печки, стукнул по ним костылём.

— А я вот тут лягу. Место свободное, матрас свежей, гляжу, соломой подбит.

— Ну борзый, — отозвался голос из угла. — Как пить дать борзый.

Голос был молодой, петушистый — и что-то в нем до того знакомое, что я улыбнулся в темноте и сказал:

— А ты, я гляжу, освоился здесь, снайпер. Быстро освоился. Что ж ты главстаршину Дергачёва-то бросил? Завод покинул, а? Лежишь, загораешь…

В углу поперхнулись.

Стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает в буржуйке. Потом в углу завозились, зашуршала солома, стукнула о жердину палка-костыль, и рядом со мной вырос тощий ушастый силуэт с перевязанной ногой и рукой.

— То… товарищ Сотников⁈ — сипло выговорил силуэт. — Товарищ Сотников, вы⁈

— Я, Гриша. Я.

— Товарищ Сотников!

И Гришка Демидов сгрёб меня в объятия так, что мы чуть не грохнулись оба, вместе с костылями. А он уже кричал на всю палатку, позабыв и про сон, и про всякий устав:

— Товарищи! Товарищи, да проснитесь же! Смотрите, кто к нам пришёл! Это же наставник мой! По снайперскому делу наставник! Это же… — Гришка задохнулся от гордости и выдал: — Это же сам Призрак Сталинграда! Я вам про него газету читал.

Палатка ожила. Заскрипели нары, заворочались, закашляли. Бойцы просыпались.

— А я, грешным делом, думал, Призрак — это политруки выдумали, — крякнул один из раненых. — Для поднятия духу, так сказать.

— Выдумали? — Гришка аж подскочил. — Да вот он, живой, с медалью! Спроси у него сам, выдумали или нет!

— Отставить допрос, — засмеялся я. — Раненым положено спать.

Но какое там спать. Меня усадили к печке, на лучшее место, сунули в руки кружку с тёплым отваром, и с полчаса палатка гудела: кто расспрашивал, кто просто смотрел, а пожилой боец с перевязанной рукой всё качал головой и повторял: «Ишь ты. Живой. А мы уж думали — сказка».

И было мне от этого неловко и хорошо разом. Но больше хорошо — потому что вот они, те, ради кого вся моя охота: лежат, латаные-перелатаные, и глаза у них горят. И тепла от этого получается больше, чем от печки.

Глава 4

Немецкий эшелон шёл на восток восьмые сутки.

Позади остались Варшава, Тересполь, Брест, бесконечные польские городки с островерхими кирхами. Дальше пошла земля, которую весь эшелон звал одним коротким словом: Россия. Белорусские леса и украинские станции, а за ними степь. Дорога здесь была уже «своя»: широкую русскую колею железнодорожные команды перешили на европейскую ещё летом, вслед за наступлением, и перегон за перегоном дотянули её почти до Дона. Только прытче бежать состав не стал: после Гомеля паровоз толкал перед собой две контрольные платформы с песком от партизанских мин, и по ночам эшелон полз буквально шагом, будто на ощупь, с погашенными огнями.

Группе Рейнгардта достались два отсека в конце вагона третьего класса: деревянные лавки друг против друга, багажные сетки, куда уложили футляры с оптикой, карабины в чехлах. За перегородкой галдели возвращающиеся отпускники и маршевое пополнение. Оттуда