Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Старший лейтенант присел на корточки, поглядел на ногу, на меня, снова на ногу. Лицо у него сделалось хмурое.

— В медпункт, Сотников. Сегодня же, как стемнеет. А там врачи решат: в медсанбат за Волгу или под кручей отлежишься.

— Товарищ старший лейтенант…

— Отставить. — Прохоров поднялся. — Знаю всё, что скажешь. А теперь послушай меня: безногий снайпер дому не нужен. Мне нужен живой Сотников, целый, на двух ногах, и чтоб в ушах не шумело. Уйдёшь, подлечишься, вернёшься. Это приказ.

Он повернулся и, уже собираясь уходить, вполоборота добавил:

— И вот ещё что… медаль надень. В санчасти любят такое.

Спорить было без толку. Да и, по чести, нога решила всё за меня: к вечеру я на неё уже толком не наступал, так сильно начало дергать. Сборы вышли короткими, проводы чуть длиннее.

Саян с самого обеда сидел в углу и стругал. Он раздобыл где-то сухую крепкую доску и теперь снимал с неё стружку за стружкой, не поднимая глаз-щелочек, будто не костыль мастерил, а копье перед охотой правил. К вечеру из доски вышла мне подпорка гладкая, ладная. Тыльник Саян для мягкости обмотал кожей в несколько слоёв и снизу зашил дратвой.

— Ходи, — сказал он и протянул мне работу.

Я прошёлся вдоль стены. Костыль лёг под мышку как влитой, и высота была моя, тютелька в тютельку. Когда он мерку снять сумел — загадка, вот что значит глаз алмаз.

— Мастер ты, Саян.

— Отец учил, — коротко ответил хакас и стал собираться сам: — Доведу тебя. Сдам с рук на руки. Один не пойдёшь.

Я и спорить не стал.

Ванька тоже пришел. Увидел костыль, нахмурился:

— Не взвод, а инвалидная команда!

— Разговорчики, — беззлобно осадил его Коровин.

— Да я поддержать! Шуткой боевого товарища, как иначе, — оправдывался морячок.

— И смотри, не залежись там, — буркнул мне старшина уже вслед, для порядка. — Фриц притих — значит, пакость готовит. Чую.

Таня вышла проводить к самой траншее. При всех — ни слова лишнего, только поправила мне воротник, одёрнула ремень, как маленькому.

— Возвращайся, — сказала она тихо. — Целым.

— Вернусь, конечно.

Она улыбнулась одними глазами и отступила в темноту.

Шли через траншею к нашим позициям. Долго ни черта не было видно, а потом неожиданно черной лентой открылась Волга.

— Пришли, — сказал Саян.

* * *

Передовой медпункт ютился под самым обрывом, недалеко от воды: палатки сменились землянками, выкопанными в круче правого берега, с занавесями из латаного брезента на входах. Пахло знакомо и тяжко — кровью, йодом и мокрыми шинелями, а из хирургической землянки-неотложки тянуло сладковатым духом хлороформа.

У приёмно-сортировочной теснились носилки. Санитары таскали раненых к воде, где темнели лодки.

— Куда? Кто такие? — устало окликнули нас от входа женским голосом.

И тут же этот голос сорвался:

— Лёшка⁈ Ты!

Санинструктор вылетела из землянки в халате поверх ватника, в белой косынке со шприцем в руке. Нюрка. Анна Ласточкина.

Она кинулась было ко мне и осеклась на полушаге. Остановилась, оглядела с головы до ног, задержалась взглядом на костыле, на перетянутой ноге. Спохватившись, сунула шприц выглянувшей на шум санитарке: «Держи, не урони». Лицо её стало строгое и врачебное.

— Ты что⁈ Ранен?

— Царапина воспалилась, — сказал я. — Пустяки, Нюр.

— Пустяки у него… — Она обернулась к землянке: — Валентин Маркович! Тут снайпер с передовой, нога!

Саян тронул меня за рукав.

— Сдал тебя в руки нужные, добрые. Теперь порядок будет… — Он помолчал и добавил на прощание своё: — Лечись шибко… вернёшься — вместе ходить будем. Один больше не надо ходить.

Хакас повернулся и бесшумно растворился в темноте, как умел только он.

Врач Валентин Маркович завел меня в перевязочную землянку, усадил на ящик у карбидной лампы. Сняв Танину повязку, поцокал языком.

— Запустили ногу, голубчик. Ещё бы сутки погеройствовали — и ногу пришлось бы спасать всерьёз. — Он вымыл руки над тазом. — Вскрывать буду прямо сейчас. Терпеть умеете?

— Научили.

— Нюра, свети. И держи его.

Обезболивать меня никто не собирался: не тот случай и не те запасы. Предложили глоток спирта, я отказался. Голова мне ещё пригодится. Зубами я взялся за скрученный бинт, а рукой — и сам не заметил, как, — за Нюркину руку.

Больно было так, что в глазах ходили черные круги, а потом разом отпустило, будто из ноги вынули раскалённый гвоздь. Валентин Маркович поставил дренаж, наложил повязку и с усилием распрямился, хрустнув спиной.

— Жить будете, товарищ снайпер. И даже бегать. Но недельки две — никакой передовой: на тот берег, в медсанбат. Перевязки, покой — и чтоб я вас тут раньше времени не видел. — Он покосился на мою медаль и смягчился: — Ночью пойдёт лодка. Нюра, оформи героя.

И ушёл, его уже ждали другие.

Мы остались вдвоём, если только можно быть вдвоём в землянке, где на нарах лежат еще пятеро.

— Похудел, — сказала Нюрка, заполняя карточку и поглядывая на меня. — И седой волос вон вижу…

Я ухмыльнулся, хотя губы ещё дрожали после волны боли.

— Один не в счет, Нюр.

— А нога… — Она дописала, подняла глаза. И спросила ровным-ровным голосом, только подбородок чуть дрогнул: — Что ж тебя там, у вас… не доглядели? У вас же в доме Потапова, говорят, санитарка есть. Учительница, вроде, бывшая.

Вот оно что. Знает. Успела узнать. Врать я ей не стал — не умел я врать этим глазам ещё со школы, она Сотникова на вранье ловила быстрее учителей.

— Есть Таня, — сказал я. — Перевязывала, как умела. А не доглядел — это уж я сам, отмахивался, бывало, чего бинты переводить. Царапина, так казалось.

— Вот характер… — сказала Нюрка и неожиданно улыбнулась, игриво, по-девчоночьи: — Дурной у тебя характер, Сотников. От души говорю, нужно же тебе знать.

— Зато честный.

А строгая медсестра вмиг пропала, и передо мной снова была Нюрка-одноклассница.

* * *

Лодки ждали только за полночь, и ожидание это выдалось провести нам с Нюркой вдвоём: раненых она уже подготовила и пересчитала. Мы стояли с ней у самой воды. Волга дышала совсем рядом холодом и остатками тяжёлой гари от нефти, что горела ещё в конце сентября, когда разбили нефтехранилища. Тогда, казалось, вспыхнула сама вода.

— Лёшка, — сказала вдруг