Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

части нет, товарищ комдив, — откликнулся военный, которого я пока не узнавал. — Легкое ранение получил красноармеец Бычков, командир отделения Сидоров контужен. Повреждено здание узла связи. Сбито два самолета противника. Одному летчику удалось выпрыгнуть. За ним послано.

Я молча кивнул, собираясь с мыслями.

— Итак, резюмируем, — заговорил я, словно продолжая прерванный разговор и мой голос прозвучал хоть и хрипло, но твердо, без тени сомнения. — Мы прочно держим плацдарм. Однако обороняться — не значит отсиживаться. Противник затаился, копит силы для одного мощного удара. Цель у него далеко идущая — не столько прощупать наши силы, сколько смять нас.

Я ткнул пальцем в карту, в район западнее Хамар-Дабы.

— Поэтому подвижный резерв — одиннадцатая танковая, седьмая мотоброневая, двадцать четвертый стрелковый — будет выдвинут сюда. На двадцать пять — тридцать километров.

В палатке наступила тишина, нарушаемая лишь назойливым жужжанием мухи, бившейся о брезентовый потолок. Первым нарушил молчание начальник штаба, его я узнал — комбриг Кущев. Вспомнил и характеристику — человек осторожный, педантичный.

— Товарищ комдив, позволю себе усомниться в целесообразности… — осторожно произнес Кущев, кашлянув и вытирая платком запыленные очки. — Выдвигать крупные механизированные силы на открытую местность… Это риск. Слишком большой риск.

— Конкретнее, Александр Михайлович? — спокойно спросил я, хотя внутри все напряглось.

Первая проверка моей решимости взять на себя груз ответственности за события исторического масштаба.

— Японская авиация, Георгий Константинович! — произнес комбриг, надевая очки, и его глаза за стеклами стали круглыми и беспокойными. — Они господствуют в воздухе. Обнаружат колонны на марше — устроят бойню. Мы потеряем технику и людей, даже не вступив в бой. Резерв будет уничтожен впустую.

Он был прав. По меркам этой войны — абсолютно прав. Вот только у меня было преимущество. В отличие он них, я знал, что будет дальше. В кинохронике видел эти колонны, горящие под ударами «Юнкерсов», хоть и в другой войне. И представлял, как этого избежать.

— Это не довод, — отрезал я, и в голосе моем зазвучали стальные нотки. — Местность здесь позволяет танкам идти на предельных скоростях. Мы не будем ползти — мы промчимся. Авиация противника должна быть нейтрализована.

Я повернулся к коренастому, черноволосому человеку в летной форме, молча прислушивающемуся к дискуссии. Герой Советского Союза Яков Владимирович Смушкевич, командующий авиацией в боях на Халхин-Голе.

— Яков Владимирович, — обратился я к нему. — Вы сможете прикрыть движение колонн? Обеспечить нам зонтик?

Все взгляды устремились на командующего авиацией. Он не ответил сразу. Его темные, живые глаза изучали карту, будто просчитывая будущий воздушный бой. В палатке стало слышно, как где-то за ее пределами завелся и утробно заурчал мотор грузовика.

Наконец Смушкевич поднял на меня взгляд. В нем не было ничего, кроме твердой уверенности.

— Сумеем, Георгий Константинович, — сказал он четко, без лишних слов. — К исходу дня доложу подробный план перебазирования истребителей на передовые аэродромы. Прикроем плацдарм.

Я кивнул, чувствуя, что первый экзамен сдан и напряжение внутри отступает. Есть союзник. Есть человек, который не боится брать на себя ответственность. Уже хорошо.

— Вот и весь ответ на ваши опасения, Александр Михайлович, — я посмотрел на Кущева, потом обвел взглядом остальных присутствующих. — Мы не будем ждать, где самурай решит нас ударить. Мы заставим его биться о нашу оборону, как эта муха о брезент, а сами приготовим кулак, которым в нужный момент двинем ему в бок. И о воздухе нам теперь можно будет не беспокоиться. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Приступайте к исполнению, — бросил я коротко.

Они стали расходиться, выходя из палатки на ослепительное монгольское солнце. Я остался один, положив ладони на шершавую поверхность карты. Сквозь открытый полог был виден бескрайний, плоский как стол степной простор. Туда, на эти самые двадцать пять километров, скоро двинутся наши танки. И я знал — это только начало.

— Товарищ комдив, разрешите обратиться?

Я оглянулся. Лейтенант Воронков, Михаил Федорович, адъютант Жукова. Мой адъютант.

— Говори, Миша.

— Там пленного привезли. Японский летчик, успел выпрыгнуть из бомбардировщика, когда его наши соколы подбили. Он сейчас в особом отделе.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на уцелевшего самурая.

Глава 3

Летчик. Это интересно. Не замордованный в окопах пехотинец, а — офицер, элита. Да еще только что сбитый с неба. Должен быть в шоке. Такие иногда болтливее. С каждой минутой я все больше втягивался в роль комдива Жукова и чувствовал себя превосходно.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на твоего самурая, — я сгреб фуражку со стола и двинулся к выходу.

Мы вышли на ослепительное солнце. Воздух над землей колыхался от жары. От штабной палатки шла тропинка к небольшому блиндажу, у входа в который стоял часовой с винтовкой. Рядом курили два политкомиссара, видимо, сотрудники особого отдела. Увидев меня, отбросили цигарки, вытянулись по стойке смирно.

— Переводчика с японского ко мне, — потребовал я.

— Я знаю японский, товарищ комдив, — откликнулся тот особист, что был помоложе.

— За мною! — скомандовал я и начал спускаться в блиндаж.

Внутри было темно и на удивление прохладно. Пахло сырой глиной и махоркой. На табуретке сидел невысокий, щуплый парень в утепленном летном комбинезоне. Сидел он неестественно прямо. Голова его была опущена, так что видны были только темные зализанные до блеска волосы на макушке. Руки сложены на коленях.

Я остановился перед пленным, заслонив собой свет, падающий со стороны входа. Японец медленно поднял голову. Посмотрел высокомерно на «белого варвара». Самурайская спесь, видать, еще не выветрилась.

— Имя, звание, воинская часть? — отрывисто спросил я.

Переводчик быстро заговорил по-японски. Летчик молчал секунду, оценивающе глядя на меня, потом коротко пробурчал ответ.

— Капитан Танака, летчик шестьдесят первой эскадрильи, — перевел особист.

— Спроси, какая задача была поставлена сегодня перед его подразделением?

Переводчик затараторил по-японски. Капитан Танака выслушал, помолчал, наконец, заговорил, опустив голову. Голос у него был хриплый, сдавленный. Выслушав его, переводчик заговорил:

— Говорит, приказано было бомбить переправу через Халхин-Гол. Уничтожить не только нее, но и скопления войск на восточном берегу.

Я усмехнулся — что-то не слишком рьяно эти сыновья Аматерасу выполняли приказ, если потеряв пару самолетов, предпочли свалить.

— Ладно, — сказал я. — Остальное вы и сами из него вытащите.

Я вышел из блиндажа. Туда немедленно нырнул второй особист. Если япошка будет корчить из себя