Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

— Она в келье. Незачем ей всех вас знать, да и вообще… вопросы лишние, которых можно избежать, я обычно избегаю. Сирота, а у меня детей.., — мы не могли говорить со стражницами о нашем прошлом, и я не смогла бы сказать об отсутствии детей в моем прошлом, и пришлось говорит, как и всегда, в настоящем времени, — у меня детей нет. Прижилась как-то, да и заботиться есть о ком. Видимо, материнский инстинкт, черт его подери.

— Ты здесь особо о чертях не вспоминай, а то настоятель и так косо на нас смотрит, будто это мы сами с огромной радостью здесь… — тоже запнулась Ксения, и я поняла, что она хотела сказать «оказались».

— Простите, сестры, но язык… он ведь без костей. Ну, вы поняли, в общем. Рада вас была видеть. Поезжайте. Дождусь Алексея Петровича и тоже домой, — стараясь изобразить совершенно будничный тон, сказала я и встала, давая понять, что пора их проводить.

— Трогай, — крикнул запрыгнувший в карету Алексей, и быстро глянув на нас с Катериной, словно расслабился, успокоился.

— Выспалась? — обратился он к Кате и глянул на меня. Скорее всего, понял мой молчаливый вопрос.

— Д-да, Алексей Петрович. Хорошо спала…

— Бесовка в монастырской келье. Чудны дела твои, Господи, - хохотнул он тем самым тоном, который не спутаешь ни с кем.

В первую секунду Катерина зыркнула на меня, не понимая, какого черта следователь знает о ней больше, чем положено, но ухмылка Луки, даже на этом чужом лице будто вернула ее к жизни и она, оттолкнувшись от сиденья и от меня, рванула на противоположную сторону, прямо в объятия того, с кем ругалась и спорила, кого с ее слов, ненавидела больше всех.

— Лука-ааааа, — в голосе, сначала взволнованном и обрадованном, оборвавшемся из-за накативших слез и сбитого дыхания было одно – счастье!

— Ты моя коза! Неужто только сейчас поняла? Ну, хватит мочить мне мундир. Видишь, я нонеча при параде. Да и обнять меня теперь можно. Не то что раньше, правда. Единственное, наша Аннушка не похоже, чтобы была радой моему преображению и возможности пощупать милого друга, — нес, как всегда, бред, мой бес, но я не могла ответить. Даже дышать не могла ровно, потому что на сердце разлилась радость. Откуда бы ей быть в таком количестве и плотности, что легкие все заняла, вместо воздуха, я не понимала, но радость эту можно было черпать ковшами, укладывать в банки и закрывать впрок на зиму, чтобы в случае отчаяния, или навалившейся хандры, вскрывать вечерами, и есть ложкой, как варенье из морошки.

— Почему я тебя не чувствую. Даже рядом не чувствую, — все еще всхлипывая, спросила девочка, усевшаяся на колени к Луке и обнявшая его руками за шею так, что тот еле мог поднять на меня глаза.

— Ой, душа моя, Катерина, прости, не знаю, как ты по-батюшке, но многое переменилось. Часть из этих перемен я могу объяснить, что и собираюсь сделать это по приезду домой…

— «Домой» у вас, Алексей Петрович, теперь в другом направлении. Комната, данная вам жандармерией, — не упустила я возможности опустить его с неба на землю.

— … а часть я и сам не понимаю, и собираюсь в этом разобраться, как можно скорее, иначе, казусов не избежать, — словно не слыша мою подковырку, продолжил Лука.

Я порадовалась, что со мной была Катерина. Потому что не могла ничего дельного спросить и сказать, не могла ровно дышать и вовсе не понимала, как удобоваримо сложить слова в предложения этих самых вопросов.

К дому мы подъехали почти в темноте. Я попросила везти нас в Дубовую рощу. Там была еда, приготовленная нашей экономкой, и, надеюсь, сама хранительница нашего домашнего очага. Хоть бы ее еще не стукнул удар от потери наших с Катериной душ на целые сутки! Она у нас мастер придумать беду, раскрутить ее на максимум, нареветься, получить при этом чуть ли не инсульт, а потом замахиваться полотенцем, бегая за Катериной по дому, как молодуха.

— Ляксей Петрович, а вас куда-же? На квартиру? — помогая выйти нам с Катей, спросил возница – один из жандармов, которого я часто видела с Алексеем.

— Поезжай, Митрий. Нам надо с Анной Львовной еще поговорить. Сам уеду. У них выезд имеется. Думаю, она не против будет, если воспользуюсь, — привычным, спокойным и даже бесцветным тоном Алексея ответил Лука. Я отметила, что он прекрасно играет офицера. И голос, и даже вот это его ничего не выражающее, отрешенное выражение лица. Лука с его вечными ужимками, активной жестикуляцией и великолепной актерской игрой в этом теле, уверена, чувствовал себя, будто замурованный в стене, когда приходилось играть Алексея.

— Поторопи Степаниду удалиться, душа моя, — шепотом попросил Лука, когда заметил нашу экономку, бегущую от порога с уже слышными и вполне разборчивыми причитаниями на тему нашей бессердечности.

— Еще чего, Алексей Петрович? Может вам и ванну набрать? Рога подточить?

— Рогов у меня и раньше не было, и уж тем более сейчас. Где это видано, чтобы сам следователь, дворянин, старший сын из известного московского рода Добролюбовых жил с рогами? Нонсенс! Газеты бы с моего рождения только об этом и писали, и жил бы я, скорее всего, в том самом ските, из которого, слава небу, мы уехали. А вот ванна. Это вы просто в точку. Говорю же – проницательнейшая женщина вы, мудрая, совершенная… лучшая!

— Рот закрой, герой угодник! И не якай. Это не твой род. Твой род – неблагополучная чета чертей. Сидят, наверное, сейчас на завалинке в какой-нибудь деревушке в Аду, и жалеют, что не приспали тебя в младенчестве. Род у него… ага…, — прошипела я. А когда глянула на мужчину, лицо его было убедительно Алексеевым.

— Попрошу-ууу, — начал было Лука, не умея останавливаться в наших пикировках, чем, к моему стыду, мне особенно и нравился, но я хотела оставить все это на потом, и получить хорошую порцию наших споров тет-а-тет.

— Степанида, мы так устали, что твои слова сейчас только отнимут у нас силы. Прости, сообщить не могли. Веди нас к столу, подавай что есть, а потом иди отдыхать. Нам надо поговорить с Алексеем Петровичем.

— Катерину… Катерину-т дайте уложу. Девка вон… глаза красные, губы белые…

— Да, должно быть наоборот, — не смог промолчать бес,