Крот Курской дуги - Денис Громов

к сержанту Гурьеву, доложишь: двое двухсотых, я подойду, пущай носилки шлёт и пущай Митрофанова с собой берёт, он в этом деле привычный! Ну?! Живо, я сказал, а не через час!

Гриша сорвался и побежал, спотыкаясь о стерню и подхватывая на бегу винтовку.

Мы остались вдвоём.

Панкратов достал кисет — старый, тёртый, с вышитым по краю красной ниткой уголком, — и стал сворачивать самокрутку. Делал он это долго и обстоятельно: разгладил бумажку на колене ногтем большого пальца, отсыпал, подровнял, скрутил, лизнул край и прижал.

Прикурил от спички, прикрывая ладонью, хотя ветра не было ни малейшего, а затем заговорил, глядя не на меня, а поверх поля, куда-то в сторону дальней рощи.

— Оно, конечно, дело такое, — начал он задумчиво. — Человека накроет, он и не то ещё скажет. Я вон в сорок первом под Черниговом видал: мужик после контузии двое суток по-французски разговаривал. Складно так, будто читал. А сроду не учил, пастух пастухом, четыре класса и коридор. Потом отошёл — и обратно ни бельмеса, и сам ничего не помнит, и не верит, когда рассказывают.

Он затянулся и выпустил дым в сторону, отмахнув рукой.

— Ты, Ковалёв, у меня три недели ящики таскаешь. Три недели, и всё молчком. Тебя Витюха-ефрейтор в первый же день носом в грязюку ткнул при всём взводе, за то, что ты ящик не так поставил и ты смолчал. Я тогда подумал: либо забитый, либо гордый. Я на всякий случай Витюху потом за угол отвёл и разъяснил ему кое-что, но это дело наше, тебя не касается.

Он помолчал, катая самокрутку в пальцах.

— А тут — на тебе. «Не обстрел».

— Товарищ старшина, я…

— Молчи, — отмахнулся он без всякой злости. — Молчать у тебя покамест лучше выходило. У тебя, парень, талант к молчанию, я такое сразу вижу.

И пошёл.

Я двинулся следом.

Дошли до опушки той самой рощи — жиденькой, из молодых берёз и осин, с густым подлеском по краю и с вытоптанной прогалиной внутри.

Там, под маскировочной сеткой, натянутой на кольях и заплетённой свежими ветками, стояла распряжённая лошадь — рыжая, костлявая, с ободранным левым боком и с репьями в хвосте. Она стояла, опустив голову, и от неё отгонял слепней ездовой. Пожилой мужичок в расстёгнутой гимнастёрке, с полотенцем на шее.

— Ерофей Ильич! — окликнул он, не переставая махать полотенцем. — Ерофей Ильич, ты глянь, чего с ней делается. Ты глянь, я тебя как человека прошу.

— А чего с ней?

— Не жрёт. Овса ей дал — не жрёт. Травы нарвал — понюхала и отвернулась. — Ездовой обошёл лошадь и заглянул ей в морду снизу, будто искал там ответ. — Она с утра, как он бить начал, так и стоит. Ей, Ерофей Ильич, тоже страшно, ты не думай, она понимает.

— Понимает, — согласился Панкратов и потрепал лошадь по шее. — Она, Кузьмич, поболе твоего понимает. Она ж слышит раньше нас минуты за две, я замечал.

— Так а чего делать-то?

— Постоит и отойдёт. Ты её не тереби, не суйся к ней с овсом. Дай ей побыть.

— Дык мне ж её вечером запрягать.

— Запряжёшь. Она баба надёжная, она службу знает. — Старшина обернулся ко мне и мотнул головой. — Ковалёв, ты чего встал? Иди, погляди на неё. Тебе полезно.

Я подошёл.

Лошадь повернула ко мне голову — медленно, будто нехотя, — и посмотрела одним большим влажным глазом. В нем отражалась сетка, ветки и клочок неба.

— Гладь, — велел Кузьмич. — Гладь по шее, по левой, она левую любит. Она у нас Марфа. Она с сорок первого года при батальоне, она четырёх ездовых пережила.

Я погладил.

Шея была тёплая, шершавая, с прилипшими травинками, и под кожей ходила крупная жила.

— Вот, — удовлетворённо заметил ездовой. — Гляди, ухом повела. Стало быть, отходит.

Рядом телега с задранными оглоблями. А дальше, в тени, штабель ящиков.

Ящиков было много.

Я досчитал до сорока и бросил.

Возле штабеля на корточках сидели трое и что-то делали руками — быстро, привычно, не глядя, и вполголоса переругивались.

— …да куда ты его пихаешь, косорукий? Ровнее клади.

— А куда его ровнее? Он и так ровно.

— Он у тебя набок съехал. Ты его на угол ставь, на угол, а не на пузо.

— Тебе не картошку возить, — вставил третий, не поднимая головы. — Тебе не картошку возить, Федя, тебе людям потом это на горбу тащить. Оно ежели набок сползёт, оно ж по всей телеге поедет.

— Дык не поедет.

— А поедет — старшина тебе такое устроит, что ты у меня картошку вспомнишь и заплачешь.

Один из троих поднял голову, увидел меня и осклабился.

Ефрейтор. Небольшой, вертлявый, с редкими рыжеватыми усиками и с той особенной весёлостью на лице, которая у некоторых людей означает, что сейчас кому-то будет неприятно.

— О-о, — протянул он с наслаждением. — Явился. Живой, стало быть. А я уж, грешным делом, обрадовался.

— Витюха, — не поворачиваясь, обронил Панкратов.

— А чего Витюха? Я ж по-доброму, — ефрейтор поднялся и вытер ладони о штаны. — Я ж говорю: живой человек — это ж радость. Особливо ежели он ящики носить умеет. А то у нас тут одни грамотные остались, а носить некому.

— Витюха, — повторил старшина ровно. — Ты помнишь, о чём мы с тобой за углом беседовали?

Ефрейтор мгновенно поскучнел, сплюнул под ноги и присел обратно к ящикам.

— Помню, — буркнул он в доски.

— Ну и хорошо, что помнишь. Память — она вещь полезная.

Панкратов повернулся ко мне.

— Отдышался?

— Отдышался.

— Тогда бери. Ночью пойдём ставить, до утра надо две тыщи, а нас на весь взвод девятнадцать рыл, и из них четверо таких, что им лопату страшно доверить. — Он сплюнул. — Опять до света провозимся, опять комбат мне душу вынет и скажет, что старшина Панкратов службу забыл.

Он поддел носком сапога крышку ближнего ящика и приподнял её.

Внутри, в жёлтых сосновых опилках, ровными рядами лежали маленькие деревянные коробочки.

Штук двадцать. Простые, сколоченные из тонких дощечек, с проушиной сбоку и с торчащей наружу железной чекой на колечке.

Я стоял и смотрел на них.

Я знал про мины очень много.

Я знал, как к ним подходить и как от них уходить. Знал, что на пятый год работы главным твоим врагом становится не противник, а собственное спокойствие. Знал на ощупь, через полтора метра стали, разницу между кирпичом, корягой и корпусом. Знал, как отдаёт в кисть бетон — коротко и звонко. Как жесть — сухо и мелко. Как пластик — мягко и тупо, будто ткнул в сырую резину, и от этого последнего ощущения