Предел. Выживание - Евгений Сладков

А Меланита всё объяснила сухо и, пожалуй, несколько занудно:

— Доски дорогие, требуют бережного отношения и плохо переносят зоны нестабильности Предела. А на тракте слишком много этих очагов. Не забывай ещё, что чем быстрее двигаешься, тем меньше времени заметить и больше шансов привлечь Зверя. И это я молчу про шум от движения и всплески Силы от доски.

— То есть чем быстрее едешь, тем проще будешь сожран, — перефразировал я в более лаконичный вариант.

— Или так, — согласилась Мела. Почти разговор, почти прежняя гильдейская. Потом она отвернулась, и всё это «почти» закончилось.

С ездовой животиной всё ещё проще, потому что дорого и редко: для богачей, вестовых и тех, чьё быстрое прибытие важнее сохранности чьей-то жизни. Власти берегли лучшее для приказов, Академия — для будущего. Ну а мы — настоящее — месило грязь ногами. Мы растягивались, сбивались, ругались, вытаскивали телеги, теряли мелочи, находили чужие потерянные мелочи, снова ругались и постепенно становились колонной, которая в меньшей степени похожа на учеников Академии и в гораздо большей на сырьё для будущего противостояния.

Конечно, помимо досок, мастера-артефакторы пробовали создавать и другие поделки, вдохновляясь образами и достижениями древних, но почти все труды всегда пропадали втуне. Воинам высокого уровня подобные костыли для передвижения были ни к чему. Для простого народа — любой вариант баснословно дорогой. А дальше начинали влиять причины, упомянутые Мелой.

Первое нападение случилось уже глубоким вечером, на привале. Не на нас, а в самом хвосте непозволительно растянувшейся колонны. Потому сначала оно было для нас лишь звуком. Одиночным криком. Затем — второй, чересчур резко оборвавшийся. Следом докатился звон металла, отрывистые команды, вспышки чужих навыков и техник меж деревьями…

На ногах оказались все и почти одновременно. Лишь Меланита чуть замешкалась, а я услышал её короткий вдох. Слишком короткий. И я знал, что только одно могло дать такой эффект. Боль. Та, которую девчонка ещё и скрыть постаралась раньше, чем кто-то помимо меня успел заметить и понять.

— Стоять, — раздалось от Лаврии.

И… мы подчинились.

Вот именно это и было хуже всего. Когда не бой и не кровь вокруг, когда даже не смерть. А нужно просто стоять, когда где-то кричат, потому что приказ как раз так и звучит: «Стоять!». Нужно застыть и держать отведённый вашему десятку сектор. Потому что если все побегут на крик — колонна окончательно развалится. Потому что чужая беда может быть приманкой. Потому что дисциплина иногда выглядит как трусость, а трусость иногда спасает больше людей, чем сияющий героизм.

Мы стояли и держали Воплощения наготове. А вместе с тем ещё и это самое понимание крепко ненавидели внутри.

А потом наступил рассвет и подведение итогов. Двое учеников мертвы. Один пропал. Четверо ранены. Две телеги повреждены.

Потери записали. Раненых разместили. Грязь месить продолжили.

На четвёртый день потери стали уже не звуком вдали, а почти привычной частью пути: кто-то подвернул ногу и ехал на телеге, чувствуя себя виноватым; кто-то получил когтем по лицу и отныне на мир смотрел только одним глазом; кто-то молчал после ночного дозора и отчего-то больше не смеялся над шутками Кирона. Вся Поддержка работала как проклятая, но что такое капля в море? Не хватало их, не хватало и времени на отдых и восстановление.

Академия была уже далеко, но её прежняя логика всё ещё оставалась с нами: всё распределить, всё учесть, всё назвать правильно: смерть — потерей, страх — снижением морального духа, грязь — дорожными условиями, вчерашних учеников — усилением, бегство от разборок с не самой слабой гильдией — следованием директивам чрезвычайного положения.

В какой-то момент не удержался и сказал это самое Лаврии.

Наш командир как раз шла рядом. Плащ её был забрызган до плеч, но даже так Лаврия оставалась собой прежней — опасной и непонятной. Потому, наверное, и грязь на ней выглядела, словно получила дозволение свыше запачкать одежду.

Так вот Лаврия сперва усмехнулась одними лишь змеиными зрачками, но потом всё же отозвалась:

— Ты сейчас очень близок к тому, чтобы начать понимать политику.

— Это лечится?..

— Нет.

— Плохо.

— Хуже, чем думаешь. Политика начинается там, где кто-то решает, что твоё тело может закрыть чужую проблему.

— Так получается, что я уже давно в ней.

— Именно. — Она и на сей раз не стала юлить или подбирать слова, оставаясь верной тому образу, который закрепился у всех нас за последние дни. Старшая никогда не сглаживала то, что считала полезным оставить острым, въедающимся в саму душу и плоть. — Но запомни, Власт. Тебя отправили не только чтобы убрать. Был бы ты бесполезен, тебя убрали бы иначе. Есть способы гораздо проще.

— Спасибо. Приятно знать, что жизнь моя имеет значение.

— Не жизнь, наследник.

На миг замешкавшись, я сбился с шага, а тут ещё и грязь снова вцепилась-вгрызлась некстати в сапог. Когда же я наконец освободился, Лаврия уже ушла вперёд. Мне только и оставалось, что тихонько пробурчал ей вслед:

— Ещё лучше, Предел подери…

Уже второй раз старшая назвала меня так. До Бесцветья у меня ещё возникали вопросы, что это могло бы значить. После него — они отпали сами собой. Но и признаваться о «неживых» кому бы то ни было я не то, что не торопился, у меня даже в планах подобного не стояло. Не считая, конечно, друзей.

Чем дальше наша колонна продвигалась на восток, тем холоднее становилось.

Сначала грязь была жидкой и наглой. Потом вязкой. Затем стала тяжёлой. Однажды утром и вовсе начала покрываться коркой. Правда, к почти сразу эта корка ломалась под парой тысяч ног, превращая дорогу в кашу из льда, глины и земли.

Вносили корректировки в наш маршрут и открытые Аномалии. То в одном месте снег начинал падать с чистого неба, буквально из воздуха, то в другом трава звенела о чём-то непонятном, будучи при этом абсолютно мёртвой. А в третьем у некоторых просто кровь пошла из носа, и старшая Ферона велела обойти низину широким крюком.

С каждым днём мы шли всё медленнее.

И чем медленнее мы шли, тем всё больше внутри крепло чувство, что нас не просто отправили на усиление, на передовую. Нет, нас попросту выдавили из прежней и моментами уютной жизни.

Каждый шаг от Академии, от Столицы делал произошедшее ранее