Самурай и ивы - Майкл Бишоп

Эта мысль очень ранит его. Он Иуда для самого себя. Но затем ветка ивы обламывается, и Басенджи падает спиной обратно в горшок, на который с таким трудом взбирался и только с единственной целью — чтобы повеситься. Весь в синяках, соединённый золотой пуповиной с веткой ивы, он лежит и бесстыдно рыдает, то ли от разочарования, то ли от раскаяния за покалеченный бонсай — он и сам не знает от чего. Он надеется, что малиновка или кардинал (птицы, которые официально разводятся внутри Купола) прилетят и освободят его от оков, соединяющих с ивой, а потом заодно склюют и его кусок за куском.

Высоко над головой сквозь каскад листьев светит маленькая оранжевая луна — выцветший фонарь из тыквы.

После этого, как обычно, Басенджи просыпался весь в поту. Такие сны стали сниться ему заметно реже, чем это было раньше, но всё равно продолжали сниться. Кто ему был нужен, так это Иосиф — ну или Зигмунд Фрейд, — чтобы разгадать символизм сна. Хотя это он мог сделать и сам, в чём был совершенно уверен, если бы только действительно захотел этого. Но он не хотел. Совсем не хотел. Его сильно пугала это скрытая причина его ночного кошмара.

Тем не менее, две или три страницы в его потрёпанном блокноте были посвящены анализу этого кошмара.

6. Тай Костурко

За пределами магазина Кудзу в это время она размышляла, что две сотни долларов — это, ну очень плохая новость. И что Басенджи спятил.

Ладно, она не собирается возвращаться в их квартирку и ждать, пока он притащится туда после очередной рабочей смены (которую будет соблюдать или не соблюдать, как обычно он делает). И если у неё не было двухсот долларов, чтобы cпустить их сдуру за этот кустик в модном горшке, то сколько-то деньжат, чтобы пройтись по магазинам, у неё имелось, и она была уверена, что готова промотать несколько бумажек на что-то красивенькое — надо же было компенсировать подлый поступок Басенджи. А вечером в Кенотории Девятого уровня для всех катающихся на роликах будут организованы Ритмические танцы. И она может на них сходить. Это милое занятие, хотя одного часа для неё будет вполне достаточно.

Джорджия/Квикег очень быстро, как только могла, вернулась к зданию Нового Персикового Дерева. Компания “парней-ящериц” — более вредных, чем “подъёмники”, — тусовалась у обшарпанного угла. Ей не нравились взгляды некоторых из этих сутуловатых ребят, которые они бросали на неё. Басенджи как-то рассказал ей, что однажды вечером его побили недалеко от магазина Кудзу. С тех пор он не носил с собой денег и не хранил их в своём магазине, и “сутулые”, а также другие хулиганы больше к нему не приставали. Это происшествие, о котором Басенджи рассказал мимоходом, очень сильно впечатлило Квикег: оно показало ей, что этот район может и не очень страшен, но будет похуже Бондвиля. В принципе, её никогда не страшил Бондвиль, в нём она не встречала опасных дорог.

Тем не менее, она уже два раза приходила к Басенджи в магазин, разве не так? Прямо, через кирпичную пыль и эти выбоины, мимо этих безработных уличных “ящериц” (и чёрных и белых), жарящихся на солнце у старых стен. Но этого хватит — больше она не пойдёт сюда.

Подойдя к зданию Нового Персикового Дерева, она замедлила ход. Её быстрый стремительный шаг переменился на грациозные детские шажочки, так как она оказалась перед витринами магазинов. Она стала разглядывать товары, разложенные на полках за тонированным стеклом, при этом отражение её собственной высокой фигуры накладывалось на вид этих товаров — словно это какой-то красивый яркий чувственный фантом с важным видом расхаживал среди полок. Твои ритмические танцы, подумала она горько. Ладно, к чёрту, она куда-нибудь зайдёт. Это обычное для неё дело. Вначале покупки.

Квикег вошла в колоссальный пахнущий парфюмом вестибюль с эскалаторами самого большого в городе супермаркета — сборища для богачей — одного из редких универсальных магазинов, работавших ещё с до-Эвакуационных времён. Сейчас он принадлежал Городскому Ядру, и его здание не сильно было похоже на первоначально воздвигнутое, чьё огромное изображение висело в металлической рамке и вращалось над головами покупателей, запрудивших этот вестибюль. Квикег бросила на это изображение небрежный взгляд и, вступив на эскалатор, стала подниматься на следующий уровень, расположенный довольно высоко над вестибюлем, откуда открывался прекрасный вид на две пешеходные зоны на улице.

Люди прихорашивались и расхаживали словно голуби, от которых город когда-то почти избавился.

Стоя на эскалаторе, Квикег ощущала покалывание в своих ногах — она поднималась всё выше и выше. А живёт она сейчас далеко-далеко там внизу, в сорока метрах под бетоном. Но это не навсегда — однажды она поднимется на эскалаторе ещё выше, чем сейчас ...

Когда она обернулась, то увидела прислонившегося к стенке торгового аппарата гибкого молодого светлокожего человека, который улыбался ей сияющей улыбкой.

— Тай?

— Привет, Квикег, — сказал Тай Костурко. Он также обращался к ней по этому имени, с тех пор, как разузнал о Германе Мелвилле, китобоях и белых китах. Он был одет в рубашку и брюки с чередующимися пятнами белого и розового цветов, и выглядел, словно цветущая яблоня. Широкий и долговязый, он в чём-то походил на неё — был таким же высоким и атлетическим, но менее массивным в сравнении с ней.

Они начали кататься на роликах почти одновременно — семь или восемь месяцев назад, и он был одним из нескольких белокожих, кто находился в их рядах. Тай добился этого, попросив своего отца — влиятельного представителя городских властей — посодействовать такому назначению. Парень хвастался, подробно рассказывая, как припугнул своего старика-отца, что станет “подъёмником”, если ему не позволят надеть ботинки с колёсиками — чего он больше всего желал. И старый человек сдался — лучше пусть его сын будет обслуживающим рабочим, нежели членом маниакальной банды.

— Что ты здесь делаешь, Тай?

— То же что и ты — представь себе.

— И что же ты думаешь о том,