Для тебя бессмертный - Сим Симович

— К интенданту, — машет рукой сержант. — Получишь гамбезон и тесак. В строй к лучникам пока, таскать щиты. Лук ты все равно сломаешь.

Виктор протягивает руку. Ладонь раскрыта.

— Еда.

Бертран ухмыляется, обнажая гнилые пеньки зубов. Достает из поясного кошеля монету. Серебряный пенни. Бросает.

Виктор ловит монету в воздухе. Движение смазанное, слишком быстрое для таких габаритов. Серебро исчезает в кулаке.

— Пожрать дадут в казарме. Иди.

Интендантская палатка — навес у стены собора. Здесь пахнет сыростью, затхлой тканью и оружейным маслом. Горы тряпья свалены прямо на земле. Пирамиды копий, связки шлемов.

Интендант, тощий старик с бельмом на глазу, смотрит на нового рекрута с тоской.

— На тебя размеров не шьют, оглобля, — бормочет он, роясь в куче одежды. — На вот. Сняли с кузнеца, которого лошадь зашибла.

В руки Виктора летит сверток. Гамбезон — стеганая куртка, набитая паклей и конским волосом. Ткань грубая, грязно-бежевого цвета. На груди — темное, бурое пятно. Засохшая кровь. Дыра аккуратно заштопана грубой ниткой.

Виктор разворачивает одежду. Подносит к лицу.

Запах.

Пот. Страх. Моча. И старая, сладковатая кровь. Человек умер в этом. Умер в боли. Ткань помнит агонию.

Для Виктора это не имеет значения. Это просто слой защиты. Толстая ткань задержит стрелу на излете, смягчит удар дубины.

Он сбрасывает старый плащ на землю. Холодный воздух касается кожи, покрытой шрамами. Стоящие рядом рекруты отшатываются, увидев руны и рубцы на торсе. Шепот бежит по рядам: «Варвар… Язычник… Убийца».

Виктор натягивает гамбезон. Ткань трещит в плечах, но выдерживает. Рукава коротки, едва доходят до локтей, но грудь закрыта. Теснота привычна. Словно вторая кожа, которая всегда немного мала.

— Оружие! — рявкает интендант.

На прилавок падает фальшион. Тяжелый тесак с широким лезвием, расширяющимся к концу. Грубая работа, дешевое железо. Рукоять обмотана кожей.

Виктор берет оружие. Баланс смещен к острию. Рубящий удар будет страшным. Колоть им нельзя. Только рубить. Как мясо.

Пальцы сжимают рукоять. Кожа скрипит. Рука вспоминает тяжесть стали мгновенно. Мышечная память, древняя, как сами кости.

— Следующий!

Виктор отходит в сторону. У стены, под навесом, стоят котлы. Полевая кухня.

Он подходит к раздатчику. Тот, не глядя, плескает в деревянную миску черпак похлебки. Густая жижа, кусок жирного мяса, хлебная корка.

Виктор садится прямо на землю, у стены собора. Рядом — другие солдаты. Кто-то точит нож, кто-то играет в кости, кто-то молится.

Он ест.

Быстро. Механически. Ложка не нужна. Он пьет через край, вылавливая куски мяса пальцами. Вкус не важен. Важны калории. Энергия. Тело впитывает еду, как сухая губка воду. Желудок перестает болеть, наливаясь тяжестью.

Вокруг шум. Громкие разговоры о походе, о сарацинском золоте, о бабах в далеких землях.

— Слышал, у них бабы в шелках ходят, а под шелком — ничего, — гогочет рыжий парень с рябым лицом, сидящий рядом. — И кожа как молоко с медом.

— Ага, только евнухи с кривыми саблями тебе яйца отрежут раньше, чем ты подойдешь, — отвечает другой, постарше.

Смех.

Виктор не смеется. Он доедает хлеб, собирая крошки с ладони. Глаза смотрят поверх голов, на серые стены Йорка.

Он внутри. Он часть стаи. Теперь есть цель. Идти на восток. Убивать тех, на кого укажут. Получать еду.

Просто. Понятно.

Рядом садится кто-то мелкий. Тень падает на сапоги (которых у Виктора пока нет, босые ноги в грязи).

— Эй, здоровяк, — голос тонкий, быстрый. — Ты ту монету… серебро сержанта… спрячь лучше. Тут крыс много.

Виктор медленно поворачивает голову.

Рядом сидит паренек. Тощий, жилистый. Лицо острое, нос дергается, как у грызуна. Глаза бегают. Руки постоянно в движении — теребят край рубахи, крутят какую-то щепку.

— Я Жан, — парень шмыгает носом. — Но зовут Крысой. Не обижаюсь. Полезно быть крысой, когда коты дерутся.

Виктор смотрит на него. Сканирует. Угрозы нет. Слабость. Хитрость. Страх.

— Сапоги бы тебе, — продолжает Жан, кивая на ноги гиганта. — У меня есть… на примете. Один тут помер от лихорадки утром. Размер как раз на медведя. Покажу? За долю малую.

Виктор молчит секунду. Затем кивает. Один раз.

— Веди.

Жан расплывается в щербатой улыбке.

— Сработаемся, здоровяк. Ты большой, я быстрый. В Святой Земле такие нужны. Там жарко, говорят. И демоны водятся.

Виктор встает. Гамбезон натягивается на плечах. Он смотрит на Жана сверху вниз.

— Демоны везде, — произносит он тихо.

И они идут в глубь лагеря, туда, где пахнет болезнью и где можно найти обувь мертвеца. Йорк накрывает ночь, но огни костров только разгораются, освещая путь на войну.

Казарма — это не дом. Это брюхо больного зверя, набитое телами.

Длинный деревянный барак, реквизированный склад шерсти. Окна заколочены досками, щели заткнуты соломой, но сквозняк все равно гуляет по полу, шевеля пыль. Воздух здесь можно резать ножом. Он густой, теплый и вонючий. Смесь запахов сохнущих портянок, немытых пахов, прокисшего эля и дешевого табака.

Вдоль стен — нары, сбитые из грубых досок. На них, вповалку, лежат люди. Кто-то спит, издавая булькающие звуки. Кто-то стонет во сне, переживая прошлые или будущие битвы. Кто-то просто лежит, глядя в темноту потолка, где копошатся пауки.

Виктор сидит в углу.

Под ним — охапка гнилой соломы, кишащая насекомыми. Вши. Блохи. Мелкие, жадные твари, чувствующие свежую кровь. Они ползают под