Трансцендентные - Стивен Бакстер

Она сказала, что приготовит мне чашку чая, и повела меня через холл. Мы прошли мимо старинных напольных часов, которые она привезла с собой из Англии. Те по-прежнему тикали с имперской решимостью, хотя мир, в котором они были изготовлены, практически исчез.

Моя мать была худощавой, как палка, прямой и чопорной, и ее оживляла хрупкая энергия. Она все еще была красива, если можно назвать красивой девяностолетнюю женщину. Она никогда не красила волосы, и они постепенно поседели, но даже сейчас, зачесанные назад, ее волосы выглядели блестящими, мягкими и полными света.

На кухне она разложила по рабочим поверхностям ингредиенты для свежего лимонада. Она приготовила мне чай, горячий и крепкий, с добавлением молока, по-английски, и села со мной за стол для завтрака. Мы потягивали чай в настороженном молчании. Конечно, мне это понравилось; это вернуло меня в детство.

Я не пренебрегал своей матерью. Но в основном я видел ее, когда она время от времени совершала свои громкие самоотверженные паломничества, чтобы навестить меня в моем доме с Мораг, или позже, после смерти Мораг, в моей маленькой квартирке в Нью-Джерси, или во время каникул в квартире Джона из коричневого камня за морскими стенами Манхэттена. Но с годами эти поездки становились все более редкими; мать говорила, что не была уверена, из-за чего она стареет, или из-за мира, или из-за того и другого.

Она начала военные действия. — Полагаю, тебя позвал Джон.

— Он был обеспокоен.

— Тебе не нужно было приходить сюда. — Она фыркнула. — Вам обоим. Мне девяносто. Но я не старая. Не беспомощная. Не спятившая. И я не уеду.

Я скорчил гримасу. — Ты всегда переходила прямо к делу, мам.

Она не была не раздражена, не польщена, и не собиралась уступать. — Ты можешь объяснить это своему брату. Он такой же, как твой отец. И в этом доме нет ничего плохого.

— Правда, нужен слой краски. Ты сможешь компенсировать затраты, продавая солнечную энергию в микросеть. И ты должна соблюдать законы разумности; дому такого возраста требуется минимальный коэффициент интеллекта, эквивалентный…

— Я знаю эти чертовы законы, — огрызнулась она. — Просто чтобы мы поняли друг друга. Я не уеду.

Я развожу руками. — Меня это устраивает.

Она наклонилась вперед и осмотрела меня. Я уставился на нее в ответ. Ее лицо было жестким, весь нос, скулы и впалый рот. Казалось, что все остальное растаяло, кроме этого внутреннего стержня, не оставив ничего, кроме ее единственной доминирующей центральной черты.

Но что это был за характер? Энергия, да, решительность, но все это подпитывалось своего рода обидой, как мне показалось. Она приехала из Англии, сильно обиженная на свою собственную ущербную семью и на то, что с ней там случилось. Она, конечно, обижалась на моего отца, и на то, как распался их брак, и даже на тот факт, что он умер, оставив ей различные осложнения, с которыми нужно было разбираться, и не в последнюю очередь на двух своих сыновей. Ее возмущало медленное изменение климата, из-за которого она оказалась под давлением здесь, в семейном доме, в котором она всегда надеялась умереть. Мысленно она была одна против всего мира.

Однако ее глаза, ее прекрасные глаза противоречили суровости выражения ее лица. Они были ясными и все еще поразительно бледно-серыми. И в них сквозила удивительная ранимость. Моя мать всю свою жизнь строила вокруг себя что-то вроде панциря, но ее глаза были трещиной в этом панцире, позволяющей мне заглянуть внутрь.

Не то чтобы она собиралась отстать от меня. — Посмотри на себя. У тебя сутулые плечи, волосы в беспорядке, у тебя лишний вес. Ты дерьмово выглядишь.

Я не удержался от смеха. — Спасибо, мам.

— Я знаю, что с тобой не так, — сказала она. — Ты все еще хандришь. — Это было единственное слово, которое она когда-либо использовала для обозначения горя. — Прошло сколько, семнадцать лет? Мораг умерла, и твой маленький сын умер, и это было ужасно. Но это было столько лет назад. Это не был конец твоей жизни. Как поживает Том? Сколько ему сейчас лет?

— Двадцать пять. Он в Сибири, работает над генетическим исследованием…

— Сибирь! — Она рассмеялась. — Мог ли он уйти еще дальше? Видишь ли, оплакивая своего мертвого сына, ты отталкиваешь живых.

Я встал, отодвинув свой стул. — И твой любительский психоанализ — полная чушь, как и всегда, мам.

Она на мгновение закрыла глаза. — Хорошо, хорошо. Для тебя приготовлена твоя старая комната.

— Спасибо.

— Ты мог бы наполнить несколько мешков песком. Отлив закончился. — Она указала на шкаф, где хранила пустые мешки.

— Хорошо.

— Здесь не так уж плохо. Даже сейчас. У нас все еще есть врачи, дантисты и полиция. Со-Би еще не город-призрак, Майкл. — Она сказала рассеянно, — Не хочу сказать, что у нас не было своих проблем. Знаешь, что здесь произошло самое ужасное? В одном месте уровень грунтовых вод поднялся так высоко, что разверзлось кладбище. Гробы и кости просто пузырились из-под земли. Это была самая гротескная вещь, которую когда-либо видели. Пришлось снести все это бульдозером с глаз долой. И я скучаю по пению птиц. Куда бы ни пойти, кажется, что птиц не хватает.

Я пожал плечами. Птицы были предвестниками вымирания. В 2047 году их исчезновение было банальным. Я осторожно сказал: — Мам, может, тебе действительно стоит подумать о переезде.

Она посмотрела на меня с долей юмора в выражении лица. — Ты утверждаешь, что в другом месте лучше?

— На самом деле, нет.

— Тогда перестань тратить время. — Она отхлебнула чаю, отпуская меня. Моя старая комната была маленькой, но из нее открывался вид на море, и мне всегда это нравилось.

Конечно, на самом деле она больше не была моей, и все же никогда не было точной даты, когда она перестала быть моей. Я просто спал здесь все реже и реже, и в какой-то момент моим родителям пришлось принимать решения о том, чтобы разобраться с ней, не посоветовавшись со мной.

Что ж, они обновили ее. Теперь, после замены