Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

постели. Я чувствовала под собой не жесткий пол и не свалявшийся тюфяк, а мягкую подстилку, укрытую теплым тяжелым одеялом. Но это было не самое удивительное. Самым шокирующим, самым немыслимым было то, что я лежала в этой постели не одна. Рядом со мной на боку мирно, безмятежно посапывал Торвальд.

Сердце бешено заколотилось в груди, словно испуганная птица, отчаянно бьющаяся о прутья тесной клетки. Я замерла, боясь даже пошевелиться, чтобы не нарушить его сон, но медленно, осторожно повернула голову, пытаясь убедить себя, что это всего лишь очередной кошмар, порожденный моим измученным сознанием. Но нет, это был он. Огромный могучий викинг, покоритель морей и грабитель земель, сейчас, спящий рядом со мной, казался таким безмятежным и открытым. Тьма отступила от его лица, обнажив человеческие черты. Его густые, будто выбеленные снегом волосы разметались по подушке, словно растрепанные крылья. Щетинистое лицо расслабилось, разгладились морщины, и даже глубокий шрам, пересекающий его левую бровь, полученный, наверное, в одной из многочисленных битв, казался сейчас менее зловещим, словно всего лишь случайная отметина.

Но настоящий кошмар только начинался.

Его огромная рука, тяжелая, как камень, лежала на моей груди, грубо, бесцеремонно сжимая ее сквозь тонкую, почти прозрачную ткань моей рубашки. Я вздрогнула, ощущая, как под его пальцами напрягся сосок, и едва сдержала стон. И тут же, почти одновременно с болью, я ощутила еще один недвусмысленный и вызывающий бурю противоречивых эмоций признак его пробуждающейся мужской силы — твердое, каменное возбуждение, бесстыдно упирающееся в мою поясницу, обжигая сквозь тонкую ткань платья.

Паника ледяной волной захлестнула меня с головой, парализуя волю и разум. Я попыталась осторожно, медленно отстраниться, освободиться из его хватки, но любое мое движение только усиливало давление его руки и бедра, затягивая меня в его плен еще сильнее. Каждый вздох давался с трудом. Я затаила дыхание, понимая, что малейший шум, самый тихий шорох может разбудить его и тогда… Тогда я даже боялась представить, что может произойти.

Но было уже поздно. Будто почувствовав мое движение, Торвальд глухо заворочался во сне, промычал что-то нечленораздельное, похожее на древнюю ругань, и медленно, неохотно открыл глаза. Встретившись со мной взглядом, он на мгновение замер, выныривая из мира сновидений в реальность, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. А потом, полностью придя в себя, медленно, самодовольно и хищно усмехнулся, обнажая ровные, белые зубы, как у матерого волка.

— Проснулась, пташка? — прохрипел он сонным голосом, в котором сквозило неприкрытое самодовольство. — Хорошо спала? Жарко тебе было этой ночью? А то ты так ко мне жалась. Ластилась, как кошка.

Его глаза, обычно холодные и бесстрастные, сейчас горели каким-то непонятным хищным огнем, заставляющим меня содрогаться.

Краска стыда, обжигающего как кипяток, стремительно залила мое лицо, шею и грудь, будто я совершила нечто постыдное и грязное. Я не помнила ничего подобного. В памяти зияла пустота. Неужели я действительно жалась к нему во сне? Неужели я, пленница, ненавидящая его всем сердцем и мечтающая лишь об одном — о свободе, искала в нем защиты и тепла? Неужели моя потребность в тепле была настолько велика, что заставила меня забыть о гордости и достоинстве?

Смущение и растерянность сковали меня по рукам и ногам, парализовав волю и разум. Я не знала, как себя вести, что говорить, что делать. Я чувствовала себя одновременно благодарной ему за то, что он спас меня от страшной участи быть изнасилованной его воинами, и в то же время боялась его больше дикого зверя, боялась его непредсказуемости и жестокости. И, как это ни странно, как бы безумно это ни звучало, помимо страха и ненависти я чувствовала какое-то странное, пугающее меня саму, необъяснимое притяжение к этому грубому, жестокому мужчине. Его дикая красота, несомненная сила и опасная харизма притягивали меня, словно мотылька к пламени.

Торвальд, будто читая мои мысли и наслаждаясь моей внутренней борьбой, посмеивался, презрительно наблюдая за моими мучениями. Он, казалось, находил какое-то извращенное удовольствие в моем замешательстве и страхе.

Внезапно, без всякого предупреждения, он резко откинул одеяло, открывая моему взору свой мощный, мускулистый торс, покрытый многочисленными шрамами, как летопись его бурной жизни. От этого зрелища по моему телу пробежали мурашки, а в животе что-то странно сжалось. Сбросив с себя последние оковы сна, он стремительно поднялся с постели, демонстрируя свое безупречное, сильное тело, и, не говоря ни слова, вышел из каюты, оставив меня в одиночестве. Я застыла как парализованная, не в силах оторвать взгляд от его широкой мускулистой спины, на которой четко вырисовывались следы от старых ран. Благо хоть штаны на нем были надеты, а то я бы просто превратилась в кучку пепла от стыда.

Через какое-то время он вернулся, неся в руках два грубых просмоленных ведра. Одно было наполнено чистой, прозрачной водой, а другое — совершенно пустое, зияющее своей чернотой. Я вопросительно, растерянно посмотрела на него, не понимая, что происходит и чего он от меня хочет.

— Это, — Торвальд грубо указал на пустое ведро, — чтобы ты могла справить свою нужду, рабыня. Здесь. Тебе незачем выходить из этой каюты без моего личного разрешения. Поняла? — его голос был холоден и бесстрастен.

Я с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу, и молча кивнула, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя после себя неприятное ощущение пустоты и слабости. Мысль о том, что он заставляет меня справлять нужду в его присутствии, была невыносимой.

— А это, — он кивнул на ведро с водой, — если захочешь умыться и привести себя в порядок. Чтобы хоть немного смыть с себя этот въедливый запах гари от костра, которым ты теперь воняешь, как лесной зверь. Хотя, боюсь, даже вода не поможет.

С этими словами он бесцеремонно поставил ведра на пол с громким стуком и снова вышел, оставив меня наедине со своим смущением, страхом и мучительным, зарождающимся чувством вины. Я чувствовала себя грязной, оскверненной, униженной и одновременно, что парадоксально, благодарной ему за проявленную ко мне… заботу? Нет, этого не могло быть. Неужели я схожу с ума? Неужели я начинаю оправдывать его жестокость и насилие? Неужели я начинаю привыкать к своему новому унизительному положению рабыни?

Я действовала быстро, почти механически, стараясь полностью отключить сознание и не думать ни о чем. Если я позволю себе задуматься о происходящем, то просто сойду с ума. Стыд и отвращение сжимали мое горло мертвой хваткой, лишая воздуха, но я понимала, что у меня нет выбора. Нужно было сделать это, перешагнуть через свою гордость, через свое отвращение и как можно