Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

скорее. Я сделала свои дела в ведро, испытывая острое чувство унижения от самой мысли, что этот варвар мог слышать или даже представлять себе, чем я занимаюсь. Я изо всех сил старалась не смотреть на его содержимое, чувствуя, как волны стыда, словно кипящая лава, обжигают мое лицо и шею. Как только все было кончено, я, словно затравленный зверь, отвернулась, подавляя подступающую тошноту и желание выбежать из этой проклятой каюты.

Следующим, не менее мучительным испытанием была "гигиена". Я дрожащими руками скинула с себя грязное и пропахшее потом, гарью и еще чем-то неуловимо чужим платье, чувствуя, как голая кожа тут же покрывается мурашками от пронизывающего холода, проникающего сквозь щели в стенах. Вода в ведре была ледяной, обжигающей, словно зимний ветер, но я понимала, что мои личные ощущения сейчас не имеют никакого значения. Нужно было помыться, во что бы то ни стало смыть с себя грязь, запах костра и, самое главное, липкий осадок унижения, чтобы почувствовать себя хоть немного чище, хоть немного человеком.

Я зачерпнула горсть ледяной воды и плеснула на лицо, зажмурившись от резкой боли. Затем, стараясь не думать о противном ощущении грязных волос, смочила их водой и начала методично, словно одержимая, смывать с себя грязь слой за слоем, словно пытаясь отмыть не только физическую скверну, но и въевшееся в меня чувство страха и стыда. Я терла кожу докрасна грубой тканью, сосредоточившись на каждом участке тела, пытаясь избавиться от чувства, что меня коснулись грязными руками.

К тому моменту, когда я, наконец, закончила, воды в ведре почти не осталось — лишь мутная жижа на самом дне. Я стояла, дрожа от холода, с мокрыми волосами и кожей, стараясь хоть немного обсохнуть на сквозняке, проникающем в каюту. Именно тогда, когда я с ужасом и отчаянием думала о том, как мне, совершенно мокрой и окоченевшей, придется натягивать на свое тело это грязное и вонючее платье, вопреки своему желанию, в каюту вошел Торвальд.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я, словно испуганная лань, загнанная охотниками, шарахнулась в самый дальний угол каюты, автоматически, инстинктивно схватив грязное платье и пытаясь прикрыть им свою наготу. Я плотно закрыла глаза, ожидая оскорблений, унижений или, что еще хуже, грубого насилия.

Но вместо этого я услышала раскатившийся по каюте его грубый утробный смех, от которого по спине побежали мурашки.

— Чего ты так испугалась, ведьма? — прозвучал его голос, пропитанный насмешкой и презрением. — Будто я никогда раньше не видел женщин голыми? Или ты, наивная дурочка, считаешь, что есть что-то такое, что в тебе было бы интересно увидеть?

Его голос обжигал словно пламя, заставляя съеживаться от унижения.

Я не открывала глаз, чувствуя, как предательские слезы обиды и унижения жгучим потоком подступают к горлу, готовые вырваться наружу. Я изо всех сил старалась сдержать их, понимая, что проявление слабости станет для него еще одним поводом для издевательств.

Внезапно я почувствовала, как что-то падает на кровать рядом со мной. Я медленно, с опаской открыла глаза и увидела аккуратно сложенную стопкой одежду: простую рубашку из грубого льна и скромное платье из темной шерстяной ткани. Одежда была явно ношеной, но выглядела чистой и даже пахла чем-то приятно-нейтральным, словно сушеной лавандой. Видимо, это было что-то из награбленных вещей.

— Надень это, если, конечно, не хочешь и дальше щеголять в своем тряпье, — коротко, не терпя возражений, приказал Торвальд. — Ты и так выглядишь, как пугало, вытащенное из грязной канавы.

И, не дожидаясь моего ответа, словно я была пустым местом, он развернулся и вышел из каюты, снова оставив меня наедине со своими противоречивыми чувствами и в полнейшем замешательстве.

Я смотрела на аккуратную стопку одежды, лежащую на кровати, и не знала, что думать. Это была завуалированная насмешка? Жестокая попытка унизить меня еще больше, заставив носить вещи с чужого плеча? Не исключено, что хозяйка этих вещей где-то лежит мертвая и изнасилованная Или это все-таки… проявление какой-то странной, извращенной заботы, которую я, конечно, не заслуживала? Нет, это была абсурдная, безумная мысль. Торвальд не мог обо мне заботиться. Он был викингом, воином, грабителем, похитителем. Он мог лишь издеваться, мучить и использовать.

Но, несмотря на все свои сомнения и страхи, я все же взяла одежду и дрожащими пальцами начала надевать ее на свое мокрое озябшее тело. Рубашка оказалась немного велика, а платье слегка длинновато, особенно в рукавах. Но вещи были чистыми и теплыми, дарящими хоть какое-то подобие защиты в этой тяжелой ситуации. И это было сейчас самым главным.

Стоя в чужой одежде, я чувствовала себя еще более потерянной и одинокой, чем прежде. Кто я теперь? Пленница? Рабыня, вынужденная подчиняться воле своего господина? Или просто жалкая игрушка в руках жестокого викинга, обреченная влачить свои дни в страхе и унижении?

Едва я успела отдышаться после унизительной помывки, как дверь нашей затхлой каюты снова распахнулась, пропуская внутрь сквозняк, пропитанный солью и гнилью. В проеме возник Торвальд, держа в руках грубую деревянную миску, будто выдолбленную наспех топором. Корабль ощутимо дернуло, и пол под ногами накренился. Я вцепилась в край койки, пытаясь удержать равновесие.

Торвальд переступил порог, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах какой-то вареной требухи. Вонь была такой сильной, что мой и без того расстроенный желудок взбунтовался. Меня тут же скрутило новым, еще более мучительным приступом тошноты. Каждый удар волны, каждая скрипучая жалоба старого судна, каждое движение Торвальда увеличивали давление внутри меня, приближая неминуемый взрыв. Его присутствие давило, душило, отравляло всё вокруг, заставляя меня чувствовать себя узником собственной плоти.

— Ешь, — коротко, будто бросая кость голодной псине, обронил Торвальд, протягивая миску. — Нельзя быть слабой, когда ты в плену. Слабые долго не живут.

В его голосе не было ни тени сочувствия, лишь холодная, безразличная констатация факта, словно речь шла о скотине, а не о человеке.

Я с отвращением перевела взгляд на содержимое миски. Бурая мутная жижа с плавающими в ней ошметками чего-то совершенно неопределенного. Овсянка? Мясо? Рыба, сваренная до состояния кашицы? Невозможно было разобрать. Аромат этого варева был… специфическим, мягко говоря. Он напоминал мне о гниющих водорослях, выброшенных на берег, затхлой болотной воде и давно немытом теле. Мой желудок в очередной раз болезненно сжался. Меня снова мутило, живот скручивало от одной только мысли о том, чтобы проглотить хоть ложку этой гадости. Качка усиливалась с каждой минутой. Волны яростно бились о борта корабля, и каюта ходила ходуном, словно я находилась внутри огромного трясущегося гроба, брошенного в самый эпицентр бушующего