Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

— Я… я не могу, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Меня тошнит. Я ничего не могу проглотить. Пожалуйста… — говорить было тяжело, каждое слово давалось с усилием, словно приходилось проталкивать его сквозь плотную завесу тошноты.

Торвальд нахмурил мохнатые брови, его лицо исказила гримаса крайнего раздражения.

— Это все твои глупые женские уловки. Притворяешься, чтобы вызвать жалость. Ешь, я сказал! Или хочешь, чтобы тебя насильно накормили, как скотину? — его глаза сверкнули недобрым угрожающим огнем, и мне стало по-настоящему страшно.

Я робко попыталась взять миску из его рук, но руки дрожали так сильно, будто меня бил озноб. В этот роковой момент корабль вдруг сильно качнулся, словно его подхватила огромная невидимая рука морского чудовища. Меня швырнуло к стене каюты, и содержимое миски выплеснулось прямо на пол, залив грязной жижей мои босые ноги, край платья и добрую половину стены. Зловонная жидкость противно растеклась по деревянному полу, усиливая тошнотворный запах в тесной каюте, превращая ее в настоящую зловонную клоаку.

Тошнота моментально достигла своего пика, превратившись в нестерпимую пытку. Я, не в силах больше сдерживаться, склонилась, и из меня изверглось все, что еще оставалось в желудке, прямо на пол каюты, где растекалась его отвратительная похлебка. Желчь, смешанная с остатками вчерашней скудной еды, обжигала горло, словно кислота, спазмы сотрясали все тело, выворачивая его наизнанку, от слабости жутко кружилась голова, а в глазах потемнело. Я чувствовала себя совершенно разбитой, опустошенной, выпотрошенной и униженной.

Торвальд инстинктивно отшатнулся от меня как от прокаженной, его лицо исказила гримаса крайнего отвращения и омерзения.

— Мерзость! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, словно разъяренный зверь, рычащий на свою раненую и бесполезную добычу. — Что ж я с тобой буду делать, проклятая девка?

Я не могла говорить, лишь хрипела что-то невнятное, судорожно пытаясь отдышаться после мучительного приступа тошноты. Мне было до ужаса стыдно, противно, я чувствовала себя грязной, униженной и совершенно сломленной. И самое главное — мне было безумно, невыносимо плохо.

Торвальд молча возвышался надо мной, словно каменная статуя, вытесанная из грубого гранита. Его лицо, искаженное гримасой презрения, на этот раз казалось задумчивым, даже растерянным. Скорее всего, он просто обдумывал, каким образом побыстрее избавиться от этой докучливой обузы в виде меня. Искорки гнева в его пронзительных глазах перемешивались с беспомощным бессилием. — Зачем, во имя Одина и всех богов, я только оставил себе эту глупую бесполезную рабыню? Надо было бросить тебя на съедение акулам во время шторма. Или отдать моим воинам на растерзание. Уже после десятого воина ты бы захлебнулась собственной кровью и молила о смерти, и твои страдания закончились бы гораздо быстрее, — выплюнул он в меня слова с такой ненавистью, словно хотел отравить каждую клеточку моего тела. Будто я была грязным насекомым, которое следовало немедленно растоптать, чтобы оно не запятнало его мир своим никчемным существованием.

Я съежилась под его гневным, прожигающим взглядом, чувствуя себя совершенно беспомощной и ничтожной, меньше песчинки в этом огромном жестоком мире. Качка усиливалась с каждой минутой, мир вокруг меня качался и плыл, словно я смотрела сквозь искаженное стекло. Тошнота не отпускала, пульсируя в висках и желудке, разгоняя по венам ядовитую слабость. В голове шумело, словно бушевал яростный ветер, сознание теряло свою четкость, и я проваливалась в вязкую, липкую трясину бреда, теряя связь с реальностью.

Но, к моему величайшему удивлению, Торвальд так и не решился нанести удар. Вместо этого он тяжело, раздраженно вздохнул, словно неся на своих широких плечах непосильную ношу, и опять начал ворчать, бормоча себе под нос проклятия и ругательства.

— Нет от тебя никакой пользы, одна только грязь, рвота и нескончаемое отвращение к самой жизни.

Потом еще какая-то бессвязная брань…

Он скрестил свои огромные мускулистые руки на груди и, недобро прищурившись, посмотрел на меня сверху вниз, словно оценивая товар на рынке.

— Ах-ха! Знал бы я, глупец, как я пожалею, что не избавился от тебя сразу, мерзкая ты девка. Лучше бы я утопил тебя в море, как слепого щенка в проруби ранней весной.

Несмотря на его гневные высказывания и очевидное отвращение, которое он ко мне испытывал, я заметила в его действиях что-то странное, что-то совершенно нелогичное, что никак не вязалось с образом жестокого викинга. Он снова тяжело вздохнул, открыл свой старый, обитый железом сундук, вытащил оттуда видавшую виды, застиранную тряпку, пахнущую сыростью и рыбой, и принялся молча вытирать с пола грязь и остатки моей рвоты. При этом он продолжал что-то бормотать себе под нос о всеобщей бесхозяйственности и никчемности рабов, которые, по его мнению, не способны даже на то, чтобы умереть достойно. Я продолжала безучастно сидеть, сжавшись в углу, не смея пошевелиться и даже свободно дышать, боясь спровоцировать новую, еще более ужасную вспышку его ярости.

Закончив с уборкой, он подошел ко мне и, грубо, бесцеремонно схватив за плечо, поднял на ноги, словно я была не живым человеком, а тряпичной куклой, которую можно швырять как угодно.

— Встань! Нечего валяться здесь, как дохлая рыба, выброшенная на берег штормом, — рыкнул он.

Затем, не говоря больше ни слова, подвел меня к шаткой койке, едва не сломав мое хрупкое тело, и со злостью усадил на нее. После чего, к моему полнейшему удивлению и недоумению, внезапно молча вышел из каюты, хлопнув дверью так громко, что со старых стен посыпалась труха.

Через некоторое время он вернулся, держа в своих огромных руках чистую, на мой взгляд, тряпку и небольшую глиняную чашку с мутной, но все же водой.

— Умойся, — буркнул он, не глядя в мою сторону, протягивая мне тряпку и чашку. — Не хватало еще, чтобы ты тут какую-нибудь заразу разнесла на всем корабле. Больные рабы нам не нужны.

Я, не поднимая глаз, послушно взяла тряпку и начала осторожно вытирать лицо, словно боялась прикоснуться к себе. Старалась не смотреть Торвальду в глаза, чтобы не увидеть в них ничего такого, что могло бы сломить мою волю к жизни. Его поведение было совершенно нелогичным, противоречивым и потому еще более пугающим, чем открытая агрессия. Он только что ругал меня, угрожал страшной смертью, но при всем при этом… заботился обо мне, словно о больной скотине? Он убрал за мной, принес чистую воду. Это совершенно не укладывалось у меня в голове, казалось невозможным.

Эта вынужденная "забота" точно не была проявлением доброты душевной и сочувствия к моей горькой участи, скорее это был сухой голос чувства долга или банальной необходимости. Торвальд был словно