Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

Я опустилась на колени и, сглотнув подступивший к горлу ком, принялась за работу. Вода в ведре была ледяной и грязной, тряпка воняла плесенью и рыбой, но я, не обращая внимания на отвращение, начала методично вытирать с пола следы своей тошноты. Я терла яростно, отчаянно, вкладывая в каждое движение свою ненависть и злобу.

Работа была тяжелой и унизительной, но я не сдавалась. Я знала, что если не выполню приказ Торвальда, то будет еще хуже. И еще, возможно, это покажется странным, но монотонная работа меня успокоила. И физическая усталость вытеснила душевную, что было, согласитесь, некоторым облегчением.

Когда я, наконец, закончила, в каюте было чисто, насколько это вообще возможно в этом проклятом месте. От меня пахло потом и грязью, но хоть всё было на своих местах и как бы даже прибрано. Я валилась с ног от усталости, но чувствовала какое-то странное удовлетворение.

Я оперлась на холодную шершавую стену каюты, стараясь унять дрожь, бившую ознобом. Тело ныло от усталости, каждый мускул протестовал против насилия, которому я подвергла их, отмывая эту мерзкую каюту. Руки теперь стали красными и опухли от холодной воды. Но в каюте действительно стало чище. Не сияло, конечно, да и уж точно не благоухало лавандой — тут все еще отчетливо пахло плесенью, рыбой и въевшимся запахом моря, но, по крайней мере, больше не смердело блевотиной, от одного вида которой меня снова начинало мутить. С какой-то мрачной, извращенной гордостью я осмотрела результаты своего каторжного труда. Что ж, я сделала все, что могла в этих жутких условиях.

Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в каюту вошел Торвальд. Его широкие плечи заполнили собой почти весь дверной проем, отчего небольшая каюта казалась еще меньше и теснее. Он окинул помещение быстрым взглядом профессионального воина, привыкшего оценивать обстановку. И я отчетливо увидела, как его густые брови удивленно поползли вверх. Он явно не ожидал увидеть здесь такую чистоту, а уж тем более увидеть меня, стоящую на ногах, а не валяющуюся в беспамятстве.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились. Его глаза были холодными и непроницаемыми, словно два осколка льда. Но на этот раз в их глубине мелькнуло что-то еще — мимолетное, почти неуловимое изумление. Я не отвернулась. Я зло сверкнула глазами, намеренно демонстрируя всю свою ненависть, всю свою ярость, всю свою несгибаемую гордость. Пусть видит, пусть знает, что ему не удалось меня сломить. Пусть даже внутри я дрожу от страха и отчаяния.

— Что это здесь такое? — прорычал он, указывая широкой, загрубевшей от постоянного хвата оружия рукой на вымытые доски пола. В его голосе звучало нескрываемое удивление, смешанное с подозрением. — Кто приказал тебе убираться?

Я усмехнулась, стараясь придать своему лицу выражение презрения.

— Твой верный пес, видимо, захотел выслужиться перед хозяином. Или просто решил поиздеваться надо мной, воспользовавшись твоим именем. Сказал, ты приказал.

В глазах Торвальда промелькнула тень смятения, словно черная туча заслонила на мгновение ледяное солнце.

— Я не отдавал такого приказа, — сказал он нахмурившись. Он явно был озадачен этим фактом. — Никому…

— Да неужели? — съязвила я, не в силах сдержать ядовитый сарказм. — Вот ведь неожиданность. Наверное, мне это приснилось. Или я сама себе это выдумала, от скуки решила поползать по грязному полу.

Я не стала скрывать сарказма в своем голосе. Я больше не боялась его так, как боялась раньше. Я была слишком зла, слишком истощена, слишком унижена, чтобы позволить страху парализовать меня. В конце концов, что он может сделать? Убить? После всего что я пережила, смерть казалась почти избавлением.

Торвальд молча смотрел на меня несколько долгих мгновений. Его взгляд был изучающим, пронзительным, словно он пытался прочитать мои мысли, увидеть меня насквозь. Я чувствовала, как его пристальный взор обжигает меня, проникает в самые сокровенные уголки моей души. Затем он резко развернулся на пятках и стремительно вышел из каюты, не сказав больше ни слова. Его внезапный уход оставил после себя густую тишину, нарушаемую лишь скрипом корабельных досок и плеском волн за бортом.

Я осталась стоять на месте, чувствуя себя совершенно растерянной. Не понимая, что это сейчас было. Что это за перемена в его поведении? Зачем он так пристально смотрел на меня? Почему он не заорал, не унизил? Разве это возможно?

Время тянулось мучительно медленно. Секунды превращались в минуты, минуты — в вечность. Я все еще стояла, прислонившись к стене, и ждала, не зная, чего ожидать.

Наконец за стеной послышались шаги, твердые и уверенные, как поступь хищника. Дверь снова открылась, и Торвальд вернулся. В руках он держал глиняный кувшин с водой, обернутый влажной тряпкой, и деревянную миску с какой-то дымящейся похлебкой, от которой исходил терпкий незнакомый запах.

— Вот, — сказал он, опуская все это на пол с неожиданной осторожностью. — Умойся. Хоть немного ополоснись. И поешь.

Я опешила, словно меня окатили ледяной водой. Что это за забота такая? С чего вдруг? Неужели мне все это снится?

— И еще… — он залез рукой за широкий кожаный пояс, перетянувший его тунику, и вытащил небольшой кожаный мешочек, затянутый шнурком. Не глядя на меня, он протянул его в мою сторону. — Здесь порошок из трав. Выпей его. После него тебя не будет тошнить от качки. Нам еще долго плыть, долог будет путь, и мне не нужны проблемы с больной рабыней.

Он замолчал, отводя взгляд в сторону и словно ожидая моей реакции. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила легкое напряжение в его плечах. А я стояла и смотрела на него как на привидение, внезапно материализовавшееся передо мной. Я все еще не понимала, что происходит. Это какой-то сложный и замысловатый розыгрыш? Какая-то новая, еще более изощренная пытка, замаскированная под заботу?

— Зачем ты это делаешь? — наконец спросила я, стараясь сохранить спокойный тон, хотя внутри меня бушевал ураган противоречивых чувств. — Зачем ты заботишься обо мне?

Торвальд пожал своими мощными, словно выточенными из камня плечами, будто мой вопрос был глупым и бессмысленным.

— Не хочу, чтобы ты сдохла раньше времени, — буркнул он, избегая смотреть мне в глаза. — Мне нужна здоровая и работоспособная рабыня, а не бесполезный гниющий труп. А трупы нынче, сама знаешь, не в цене.

Он сказал это грубо, цинично и бесцеремонно, но я, к своему удивлению, все равно почувствовала какое-то странное облегчение. Все же, какой бы грубый и жестокий зверь передо мной ни стоял, он пока что не собирался меня убивать. И, похоже, я буду жить. Пока что…