Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

Я проклинал себя, как только мог, поминая всеми богами тот злополучный момент, когда меня посетила… жалость? Омерзительно.

С того момента как я принял решение забрать ее с собой. Дурак. Слабак. Жалость — худшая из болезней, я всегда это знал. Но в глубине меня, в той самой бездне, которую я тщательно скрывал от всех и даже от самого себя, зрело нечто странное, чуждое мне, как свет тьме. Я видел, как она съеживается под гнетом моих слов, как в ее глазах гаснет последний уголек надежды, уступая место безотчетному животному страху. И… черт возьми, я хотел ее защитить. Защитить от чего угодно, даже от себя самого. От моего скверного нрава, от моей грубости, от той тьмы, что клубится у меня внутри.

Какой бред! Торвальд, викинг, воин, чьи руки по локоть в крови, привыкший к хрусту костей, теперь нянчится с какой-то сопливой девчонкой, словно безумная старуха, трясущаяся над последней курицей. Ненавижу ее за то, что она пробуждает во мне все эти отвратительные чувства. Ненавижу себя за то, что не могу их подавить, раздавить, словно мерзкого жука.

Поэтому я и рычу на нее, как привязанный к конуре пес. Поэтому стараюсь быть грубым и резким, как можно более жестоким. Пусть лучше боится, пусть видит во мне лишь угрозу, чем заметит ту слабину, ту уязвимость, которую я и сам боюсь в себе признать.

Стоял в углу, скрестив руки на груди, наблюдая, как она неуклюже вытирает лицо тряпкой, смоченной в холодной воде. Движения осторожные, словно боится сломаться, рассыпаться в прах от одного прикосновения. Иссушенная и худая до невозможности, кожа обтягивает кости. "Покормить ее, что ли?" — мелькнуло в голове, и тут же я с отвращением отбросил эту мысль. Бред! Зачем тратить драгоценную провизию на бесправную рабыню, неспособную ни на что полезное? Но слова зависли в воздухе, словно проклятие, вызывая неприятное жжение в животе и непонятное чувство вины. Девушка то ли уснула, то ли сознание потеряла, а я продолжал сверлить ее взглядом.

Внезапно Алана забормотала что-то во сне, произнося слова едва слышным шепотом, словно боялась нарушить тишину ночи. Имя… мужское имя, незнакомое, чужое. Какое-то невнятное: "Давид… пожалуйста… не надо…"

Волна обжигающей ярости накрыла меня с головой, затопила сознание, не оставив места для разума. Кто такой этот Давид? Чтоб ему подавиться мерзкой жижей! Что он сделал с ней? Что она пережила, раз даже во сне молила о пощаде? В ту же секунду я готов был броситься на берег и разорвать в клочья любого, кто когда-либо прикоснулся к ней. В прошлом. Кто причинил ей хоть каплю боли. Моим пальцам нестерпимо захотелось сжать чью-то глотку и выдавить из нее жизнь.

Молот Тора мне в бороду, что это такое?! Откуда взялась эта неконтролируемая животная ярость? Я ведь должен был радоваться, что у нее есть кто-то, кто ее ждет. Что она не сломлена до конца, что в ее сердце теплится надежда. Но вместо этого меня разрывало от злости, дикой, слепой, пожирающей изнутри.

А потом до меня дошло, словно ледяная вода окатила с головы до ног… Ревность. Это была она, проклятая, грязная, болезненная, режущая, как ржавый нож, вонзившийся прямо в сердце. Я, Торвальд, непобедимый викинг, воин, не знавший поражений, ревновал рабыню… рабыню!.. к какому-то призраку давно ушедших дней. К тени мужчины, которого я никогда не видел и, скорее всего, никогда не увижу.

И тут же вся та ярость, что еще секунду назад была направлена вовне, обратилась против нее и против меня самого. На нее — за то, что она, возможно, принадлежит кому-то другому, за то, что в ее сердце нет места для меня. На себя — за то, что позволил себе вообще почувствовать что-то к этой жалкой пленнице. За то, что допустил слабость, которую я презирал в других.

Распахнув дверь каюты с такой силой, что казалось, корабль содрогнулся, я выскочил наружу. Холодный морской ветер обжег лицо, словно пощечина. Мне нужно было немедленно напиться. Оглушить себя алкоголем, залить им нахлынувшие чувства, утопить их в бездне пьяного забытья. Забыть ее бледное лицо, ее испуганные глаза, ее тихий умоляющий шепот о каком-то Давиде. Забыть, что я чувствую к ней что-то, кроме раздражения и злобы. Забыть, что готов порвать голыми руками любого, кто обижал ее в прошлом. Забыть, что я… ревную. Забыть, что я позволяю себе тонуть в болоте чувств, которые мне чужды и отвратительны. Забыть все это… пока оно не поглотило меня целиком.

Глава 3

В себя я пришла от резкого толчка в плечо. С трудом приоткрыв слипшиеся от слез веки, я увидела перед собой огромного бородатого викинга с перекошенным от отвращения лицом. Он тыкал в меня толстым пальцем, словно в кучу грязи.

— Вставай, вонючая девка, — прорычал он, сплевывая на пол вязкую слюну. — Хватит валяться, как дохлая свинья. За тобой здесь прибирать никто не будет. Торвальд приказал, чтобы ты все убрала. И чтобы к его приходу здесь блестело, как у конунга в чертогах.

Я ошарашенно уставилась на него, пытаясь понять, в чем дело. Прибраться? Здесь? Неужели он действительно этого ждет от меня? Неужели он думает, что я брошусь убирать?

Но, взглянув в злобные, ненавидящие глаза викинга, я поняла, что спорить бесполезно. Ему только дай повод, и я крупно пожалею о том, что на свет родилась и попала в этот ужасный мир.

Он будет рад возможности выместить на мне свою злобу и презрение. А если я откажусь, то он, скорее всего, просто изобьет меня до полусмерти или еще чем похуже развлечется.

С трудом поднимаясь на ноги, испытывая острую боль в каждой мышце, я почувствовала новую волну тошноты, подкатывающую к горлу. Но на этот раз я сдержалась. Я не позволю себе снова опозориться перед этими варварами. Я соберу всю свою волю в кулак и выполню этот унизительный приказ.

— Что… что мне нужно делать? — прошептала я, стараясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

— Что нужно делать? — передразнил меня викинг, противно ухмыляясь. — А ты сама не видишь, свинья ты немытая? Всю эту блевотину отсюда выдраить. Пол вылизать до блеска, — тут он понимающе хмыкнул, окинув взглядом внутренности каюты. — Ах да, и горшок тоже, уж раз такое дело.

С этими словами он грубо швырнул мне под ноги тряпку и деревянное ведро с водой и, презрительно фыркнув, вышел из каюты, оставив меня наедине с горькой