Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

дикий зверь, загнанный в ловушку обстоятельствами. Ему было противно возиться со мной, с моей слабостью, с моей человечностью, но он почему-то чувствовал какую-то странную, совершенно непонятную ответственность, какую-то… необходимость во мне? Может, я была для него трофеем, доказательством его силы и удачи, который он не мог себе позволить потерять? Кто знает. Или, может быть, это были всего лишь жалкие, еле заметные остатки человечности, чудом сохранившиеся на самом дне его жестокой, израненной души? Я не знала ответа, и это незнание пугало меня еще больше, чем его гнев и открытые угрозы.

Пока я осторожно умывалась, следя за каждым его движением, он молча стоял в углу и не сводил с меня своего тяжелого, изучающего взгляда с непроницаемым выражением лица. Меня сильно бил озноб. Я ощущала себя будто кролик, которого, затаившись, изучал матерый голодный волк, прикидывая с холодной расчетливостью, стоит ли его растерзать прямо сейчас или же можно еще немного поиграть с ним, прежде чем утолить свой зверский голод. Качка не стихала, и вместе с тошнотой накатывала удушающая слабость, от которой темнело в глазах. Мир вокруг словно расплывался, теряя свои очертания от нестерпимой боли, и в затуманенном сознании начали всплывать отрывочные воспоминания о прошлой счастливой, беззаботной жизни, словно яркие, пестрые лоскутки из давно забытого сундука.

…Я стою на перроне маленькой захолустной станции, затерянной среди величественных, поросших лесом гор Северного Кавказа. Солнце нещадно слепит глаза, а воздух пропитан густым ароматом нагретой солнцем травы, душистых полевых цветов и дыма от далеких костров. Я только что приехала, наконец-то дождалась каникул и вернулась в свой родной дом, по которому безумно соскучилась. Рюкзак за плечами кажется неподъемным, но я ни за что на свете не отдам его носильщику. Хочется самой, своими ногами протоптать тропинку к родному дому, вдохнуть полной грудью этот пьянящий воздух свободы, которым невозможно надышаться.

— Алана! Дочка! — радостный крик отца разрывает звенящую тишину. Он бежит ко мне навстречу, широко раскинув сильные руки. Я бросаюсь к нему, утопая в его крепких объятиях, и на мгновение снова чувствую себя маленькой беззаботной девочкой, которую всегда защитят от всех бед и невзгод.

Дом встречает меня теплым запахом свежей выпечки, терпким, ни с чем не сравнимым ароматом душистых горных трав, развешанных для сушки под самым потолком. Мама, как всегда, хлопочет на кухне, напевая тихую грустную мелодию, которую я помню с самого детства.

— Как учеба, дочка? Все ли у тебя хорошо? Не голодаешь там? — спрашивает она, с тревогой и нежностью оглядывая меня своими добрыми глазами. Я улыбаюсь ей в ответ и говорю, что все просто замечательно, хотя на самом деле в глубине души немного одиноко и тоскливо. Уже скучала по оставленным позади книгам, лекциям и шумным друзьям. Но сейчас это неважно. Сейчас главное — быть дома, в кругу семьи, среди родных, чувствовать их тепло, нежную заботу и безграничную любовь.

Вечером, после сытного ужина, отец приглашает меня в свой кабинет, заполненный книгами и старинными реликвиями, напоминающими о прошлом нашей семьи. Он садится напротив меня, внимательно всматривается в мои усталые глаза своими мудрыми, проницательными очами и неожиданно начинает говорить о… замужестве.

— Алана, дочка, ты уже совсем взрослая, пора думать о будущем. Мы с мамой решили, что тебе давно пора подумать о создании собственной семьи.

Я замираю, пораженная его словами, не веря своим собственным ушам. Замужество? Сейчас? Я?

Какая может быть семья, когда впереди еще столько неизведанных страниц истории, столько увлекательных археологических раскопок, столько неизученных древних цивилизаций, столько долгих, но таких интересных лет учебы?

— Отец, я же учусь. Я мечтаю стать историком, путешествовать по миру, делать научные открытия. Я ни в коем случае не хочу сейчас выходить замуж.

Но отец оставался непреклонен, словно неприступная скала. Он коротко и четко говорил, что они уже обо всем договорились, все решено и разговор окончен. Что жених — достойный молодой человек из хорошей, уважаемой семьи. Что в конце лета, сразу после окончания сбора урожая, назначена свадебная церемония. И что после свадьбы я навсегда останусь здесь, в родном селе, верной и послушной женой и заботливой матерью. Должна буду забыть о своих дерзких мечтах, о своей любимой учебе, о своей свободе и о той жизни, которую я так старательно строила последние годы. — Ты больше не вернешься в свой институт с его научными бреднями и грезами, — холодно, как никогда ранее, произнес отец.

Мой мир рухнул в одно мгновение, погребая под своими обломками все мои планы, все мои несбывшиеся мечты, все мои наивные надежды на счастливое будущее.

Я помню захлестнувшие меня тогда гнев, отчаяние, безысходность, ярость, которые затопили меня с головой, не давая дышать. Я помню, как кричала, плакала, умоляла, становилась на колени. Как пыталась убедить любимого отца, что они совершают страшную ошибку, что безжалостно ломают мою жизнь, превращая ее в жалкое существование. Но он оставался глух к моим горячим мольбам, непреклонным как скала. Его решение было окончательно принято, и никто не собирался ничего менять. В конце этого злополучного лета я внезапно должна была стать чужой женой, отданной человеку, которого я даже не знала и, конечно же, никогда не смогла бы полюбить всем сердцем. И я прекрасно понимала, что это неминуемый конец моей нынешней жизни. Полный и безоговорочный конец той истории, которую я старалась так тщательно написать сама, своим собственным почерком. Конец той Аланы, которой я так долго и настойчиво пыталась стать.

…Вспышка острой нестерпимой боли в животе мгновенно вырвала меня из плена сладких воспоминаний и болезненных размышлений. Качка стала совершенно невыносимой, старая каюта бешено кружилась вокруг меня, словно огромный волчок, и я отчетливо почувствовала, как медленно, но верно теряю сознание от слабости и боли. Торвальд встревоженно наклонился надо мной, хмуря свои густые брови. И в его суровых, холодных глазах я вдруг увидела что-то странное, теплое, неуловимое, что-то похожее на… неподдельное беспокойство обо мне? Неужели это возможно?

Торвальд.

Меня колотило как в лихорадке. Ярость бурлила во мне, как брага, перебродившая сверх меры, готовая разнести бочку в щепки.

Алана… одно ее имя царапало язык, словно заржавленный кинжал. Она была как заноза — маленькая, рыжеволосая, но впилась глубоко и теперь гноила мою душу, медленно отравляя все вокруг. Видеть ее было мучительно: бледная, хрупкая, вечно дрожащая, словно последний осенний лист, отчаянно цепляющийся за ветку перед неминуемым падением. Но что-то чудовищное отвлекало меня, что-то не позволяло мне просто выбросить ее за борт, не давало прекратить этот фарс, этот