Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

Торвальд хмыкнул презрительно и, не сказав больше ни слова, снова, как и в прошлый раз, стремительно покинул каюту, оставив меня наедине со своими сумбурными мыслями и этой совершенно неожиданной, нежданной заботой. Словно мне подали глоток чистой воды в самой середине раскаленной пустыни.

Я с недоверием посмотрела на глиняный кувшин с водой, на грубую тряпку, на дымящуюся миску с похлебкой, на маленький кожаный мешочек с целебными травами. Что все это значит? Он пытается загладить свою вину, как-то искупить свои ошибки, которые явно начал осознавать? Или просто играет со мной, как кошка с беспомощной мышкой, сначала давая надежду, а потом с еще большей жестокостью отбирая ее?

Торвальд

Я вышел из каюты, оставив ее одну. Забота? Чушь собачья. Пусть благодарит за то, что я ей дал. Просто не хочу, чтобы сдохла. Работать-то кто будет? Раб должен быть в состоянии хотя бы ведро дерьма вынести, не падая в обморок.

Но, признаться, девка удивила. Думал, неделю проваляется в бреду, заливая все вокруг своей блевотиной. А она словно кошка вылизалась. И взгляд этот… Не сломлена. Ранена, измучена, но не сломлена. Злая как кракен. Готова вцепиться в глотку любому, кто приблизится. Даже мне.

На палубе меня уже ждал Ярил, мой верный пес, моя правая рука. Или так я всегда думал. Его ухмылка едва заметна, но я видел ее. Чувствовал кожей. Змея подколодная.

— Что с девкой, Торвальд? — спросил Ярил, делая вид, что его волнует только сохранность моей добычи.

— Жива, — ответил коротко. — И даже убралась в каюте.

Ярил давится смешком, который он пытается скрыть под кашлем.

— Какая послушная рабыня, да, Торвальд? — сказал он ехидно, глядя мне прямо в глаза. — Но Торвальд милостив. Торвальд дает девке шанс.

Я сжал кулаки. Ярил играл с огнем. Он прекрасно знал, что я ненавидел, когда кто-то пытался плести интриги за моей спиной. Особенно, когда это касалось моего авторитета.

— Кто отдал приказ убирать? — спросил, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело от ярости.

— Один из твоих людей, Торвальд, — осторожно ответил Ярил. — Хотел угодить вождю.

Вранье. Наглейшая ложь. Никто из моей команды не посмел бы отдать такой приказ без моего ведома. Никто, кроме Ярила.

Зачем? Зачем он это сделал? Хотел унизить девку, чтобы она ополчилась на меня? Хотел спровоцировать меня на гнев, чтобы я совершил ошибку и дал ему шанс оспорить мое лидерство? Или просто… просто хотел досадить, показать, что он, Ярил, тоже имеет власть на этом корабле? Какие мотивы им двигали, я не знал. Но одно я знал точно: Ярил играл в опасную игру. И я не намерен был ему это спускать. Но пока я должен ждать. Мне нужно было время, чтобы понять его мотивы. Мне нужно было время, чтобы обдумать, как лучше поступить.

Если накажу его слишком жестоко, команда может взбунтоваться. Ярил популярен среди воинов. Они уважали его силу и его умение сражаться. Если я поступлю слишком мягко, он решит, что я слаб и он может делать все, что захочет.

Один бы побрал этого Ярила! Он поставил меня в трудное положение.

Я отвернулся от него и посмотрел на горизонт. Море было спокойным, солнце светило ярко, но на сердце у меня было неспокойно. Я чувствовал, как надвигается буря. Не только на море, но и среди моей собственной команды.

Я должен быть осторожен, должен быть сильным, должен быть непреклонным. И я должен выяснить, что задумал Ярил.

Решил вернуться в каюту. Нужно было побыть рядом с девкой. Пусть она и рабыня, но она была ключом. Ключом к пониманию интриг Ярила. Ключ к сохранению моей власти. И ключ, возможно, к чему-то еще. Но чему конкретно, я пока что не понимал.

Пока я не выяснил, что задумал Ярил, я ни на шаг не должен отходить от этой девки. Нужно держать ее под присмотром. Как можно реже оставлять ее одну. В этом проклятом плавании даже крыса может оказаться врагом.

Весь вечер Торвальд вел себя, мягко говоря, странно. Он и до этого, конечно, не особо отличался предсказуемостью, скорее напоминая дикого зверя, чьи поступки руководствуются инстинктами, а не логикой. Но сейчас в его действиях и вовсе не прослеживалось ни малейшего смысла. Он вернулся в каюту ближе к вечеру, словно ничего не произошло, с видом хозяина, вернувшегося домой после тяжелого дня, и принес ужин. Опять эта отвратительная похлебка, пахнущая гнилой рыбой и дешевым элем. Та же самая, что и днем. Но на этот раз он не просто швырнул миску на пол, как кусок кости голодной собаке, а поставил ее рядом со мной, на небольшом расстоянии от своей миски, как будто мы собираемся вместе разделить трапезу.

Он даже поел вместе со мной, молча, сосредоточенно, избегая смотреть в мою сторону. Словно я была не живым человеком, а предметом интерьера, не заслуживающим его внимания. Что это было? Признак внезапного раскаяния, мелькнувшая искра совести в его черной душе? Или просто холодный расчет, попытка манипуляции, призванная сломить мою волю и заставить покориться? Я не могла понять и чувствовала себя, словно меня бросили в бурный поток, не зная, куда он меня вынесет.

После скудного ужина Торвальд занялся своими вещами, будто я перестала существовать. Он достал свой топор, огромный, двуручный, внушающий ужас одним своим видом, и принялся точить лезвие о грубый камень с такой яростной сосредоточенностью, словно хотел стереть с него не только все зазубрины и неровности, но и все воспоминания о пролитой крови. Потом принялся за свой меч — сталь, отполированную до зеркального блеска, от которой так и веяло смертью. Он протирал его тряпкой, смазывал маслом, проверял заточку. Каждое его движение было выверено и отточено до автоматизма, каждое действие говорило о его воинской выправке, о многолетнем опыте убийцы. Он не обращал на меня ни малейшего внимания, но я, если честно, не особо-то и расстроилась.

Когда пришла пора спать, он коротко кивнул в сторону его постели — единственного более-менее пригодного для сна места в этой проклятой каюте. В его тяжелом, немигающем взгляде не было ни намека на ласку, на просьбу, только холодный приказ, не терпящий возражений.

— Ложись, — буркнул он, не отрывая взгляда от своего меча, словно разговаривал не со мной, а с куском железа.

Мое оскорбленное достоинство взбунтовалось. Я дерзко вскинула подбородок, стараясь