Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

Шестьдесят пять.

Из конца медной трубки, торчащей из бочки с водой, упала первая капля.

Она повисла на срезе металла, дрожа, словно не решаясь покинуть уютное нутро змеевика. Прозрачная, бесцветная и легкая.

Шлеп.

Она упала на дно подставленного глиняного горшка.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Звук был тихим, но в напряженной тишине он казался ударами молота.

— Есть контакт, — выдохнул я. — Лёгкая фракция. Бензин. Лигроин. Называй как хочешь — это самая летучая дрянь.

Жидкость текла тонкой, прерывающейся струйкой. Она была прозрачной, как вода, но запах от нее шел такой, что кружилась голова. Острый и бьющий в мозг.

Я жестом показал Архипу прикрыть поддувало.

— Держим так. По чуть-чуть добавляем. Пусть выйдет всё лёгкое.

Мы стояли над этим алхимическим действом, как жрецы новой религии. Кап-кап-кап. Горшок наполнялся.

Сто восемьдесят.

— Держи так — не больше, — крикнул я.

Когда струйка иссякла, превратившись в редкие тяжелые капли, я глянул на термометр. Сто восемьдесят так и держалось.

— Меняем тару, — скомандовал я.

Архип ловко, в толстых рукавицах, отставил горшок с бензином в сторону, подальше от печи, и подсунул новый, пустой.

— Добавляй жару.

Температура поползла вверх. Сто девяносто. Двести.

И тут потекло снова.

Но теперь это было другое.

Жидкость изменила цвет. Она стала чуть желтоватой. Она не испарялась мгновенно, как бензин, а стекала по стенкам горшка плотными дорожками.

Запах тоже изменился. Он стал мягче. Знакомый до боли запах керосинки.

— Вот оно, — сказал я, указывая пальцем на струю. — Архип, ты видишь?

— Вижу, Андрей Петрович, — пробасил кузнец. — Масло?

— Лучше. Свет.

Я подождал, пока наберется немного, буквально на донышке. Потом взял первый горшок с бензином, отошел шагов на сорок, к самому краю оцепления. Окунул в него ветошь, бросил на землю и, чиркнув огнивом, кинул искру.

Вспыхнуло мгновенно. Ярко и с характерным хлопком. Пламя было почти невидимым на солнце, но жар от него шел бешеный. Сгорело за секунды, оставив только сухое круглое пятно.

Вернулся к установке. Взял немного жидкости из второго горшка. Промокнул другую тряпку.

Отошел. Поджег.

Огонь занялся спокойнее. Пламя было желтым и ровным. Оно не рычало и не плевалось, оно просто горело. Копоти было совсем чуть-чуть.

— Керосин, — констатировал я, возвращаясь. — Чистый, как слеза младенца.

Архип смотрел на огонь завороженно.

— Ишь ты… — протянул он, почесывая бороду. — Из грязи болотной — и такое чистое пламя. Чудны дела твои, Господи.

Температура перевалила за двести двадцать.

— Третий горшок!

Струя стала густой и тёмно-коричневой. Она текла медленно и неохотно.

— Солярка, — объяснил я Ане. — Тяжёлое масло. Пока нам её девать некуда, будем использовать как смазку. Или пропитывать шпалы, чтоб не гнили. Но придет время — она будет двигать горы.

Когда термометр показал триста, я скомандовал:

— Стоп машина! Гаси топку!

Архип выгреб угли, залил их водой. Пар с шипением ударил в стороны.

Мы дали кубу остыть. Это было самым долгим ожиданием. Металл щелкал, остывая, словно жалуясь на пережитое насилие огнем.

Когда крышку можно было трогать рукой, мы вскрыли куб.

На дне осталась черная и вязкая, как смола, масса. Её было много. Почти половина объема.

Я зачерпнул её деревянной ложкой, которую прихватил с собой. Смял пальцами. Она тянулась нитями, пачкала перчатки, липла ко всему.

— Мазут, — сказал я. — Гудрон. Крыши крыть, дороги строить. А если с умом — то и в топку. Горит жарче угля вдвое.

Мы выставили четыре горшка в ряд на притоптанной траве.

Прозрачный бензин, похожий на воду.

Золотистый керосин, похожий на подсолнечное масло.

Тёмная, мутная солярка.

И чёрный, густой мазут.

Четыре ипостаси одной и той же грязи, которую мы привезли из тайги. Четыре ступени от дикости к цивилизации.

Я снял мокрые перчатки, вытер пот со лба. Руки дрожали. Не от усталости, а от осознания сделанного. Мы только что, здесь, на вонючем пустыре, провели первую в истории Сибири ректификацию нефти.

Аня стянула повязку. На лице у нее остались красные полосы от ткани, но она улыбалась. Она смотрела на этот ряд горшков, как на драгоценности в витрине ювелира.

— Андрей, — тихо сказала она, и голос её звучал странно звонко в этой тишине. — Ты только что нашёл способ превращать землю в свет.

— Не только в свет, Аня, — ответил я, обнимая её за плечи. — В скорость. В тепло и силу.

Я повернулся к Архипу.

— Прячь всё. Под замок. Керосин — Степану, пусть пробует в лампах. Бензин — в дальний погреб, и чтоб никто с огнем даже близко не подходил. А установку…

Я похлопал по остывающему боку куба.

— Установку мы будем переделывать. Нужно сделать её больше.

Архип ухмыльнулся в прокопченные усы.

— Будет сделано, Андрей Петрович. Теперь я вижу, что оно того стоит.

* * *

Вечерний свет из окна конторы мягко ложился на грубо обтесанные доски стола. Воздух в помещении был спертым, как в мастерской алхимика-недоучки, которому повезло не взорваться в первый же день. Пахло сырой нефтью, железом и тем особым, резким душком, который дает свежий керосин.

Передо мной в ряд стояли глиняные горшки. Свидетели моего триумфа и, возможно, приговора. Бензин, керосин, солярка, мазут. Четыре всадника индустриального апокалипсиса, запертые в керамике. Аня сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела на них так, словно это были не горшки с жижей, а колыбели с младенцами царской крови.

— Ну что, — я подвинул к себе горшок со второй фракцией. — Момент истины.

Я достал старую масляную лампу. Простую, как лапоть: жестяной резервуар, фитиль из пеньки, закопченное стекло. Топливом ей служило очищенное конопляное масло — дрянь редкостная, вонючая, дающая света чуть больше, чем гнилушка на болоте.

Я вылил остатки масла в ведро для помоев. Протер резервуар ветошью насухо. Руки чуть дрожали — не от страха, а от того самого зуда в пальцах, который бывает, когда вскрываешь сейф, не зная, что внутри: миллион или дохлая крыса.

Налил керосин.

Жидкость текла легко, золотистой струйкой, оставляя на стенках маслянистый след. Запах тут же ударил в нос — резкий, чужеродный для этого века, запах будущего.

— Фитиль, — скомандовал я сам себе.

Старый фитиль был пропитан маслом и не годился. Я отрезал кусок новой хлопковой ленты, которую Аня предусмотрительно взяла у Марфы. Заправил. Подождал пару минут, пока ткань пропитается.