Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

— Объем какой планируем? — спросил Архип напоследок. — Сколько этой твоей… грязи привезут?

Я прикинул. Фома уехал с двумя пустыми бочонками. На разведку. Литров сто, максимум.

— Ведер десять. Для начала.

Архип сплюнул в сторону.

— Тьфу ты. Столько шума из-за десяти ведер? Я думал, мы реку перегонять собрались.

— Лиха беда начало, Архип. Если получится — следующую установку будем строить уже заводскую. На десятки и сотни пудов.

Он вытер руки ветошью, пряча улыбку в бороду.

— Сначала золото из песка мыли. Теперь масло из грязи давить будем. Смотри, Андрей Петрович, доиграемся. Скоро, чую, ты скажешь из глины хлеб печь. И ведь испечём, будь оно неладно.

Я рассмеялся, хлопая его по могучему плечу.

— Не хлеб, Архип. Но энергию мы из этой грязи добудем такую, что твоим молотам и не снилось.

Я вышел из кузницы на свежий воздух.

Осталось дождаться Фому. И надеяться, что он с мужиками не сгинул в болотах вместе с нашей надеждой.

Глава 17

А я стоял у темного окна и смотрел в ночь, чувствуя себя проклятым пророком. Мой дар и мое проклятие — знать. Знать то, что еще не случилось. Видеть за лесом дымящие трубы заводов, слышать гул моторов, чувствовать гарь великих войн. И тащить этот груз в одиночку, потому что объяснить это некому.

За окном на улице слышался смех. Грубый, мужской хохот, звон какой-то посуды. Артельщики ужинали у костра. Им было хорошо. У них была каша с мясом, чарка водки и теплая ночь. Они жили здесь и сейчас, счастливые в своем неведении.

Я загасил вонючую сальную свечу. Комната погрузилась в темноту, лишь полоска лунного света падала на пол.

Хватит. На сегодня хватит быть прогрессором, пророком и инженером. Я устал.

Я вышел из конторы, вдохнув полной грудью прохладный ночной воздух, пахнущий хвоей и дымком. Ноги сами понесли меня к нашему с Аней дому.

Свет в окне еще горел.

Я тихонько приоткрыл дверь.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с книгой на коленях. Обычной, бумажной книгой, а не чертежом редуктора. Увидев меня, она отложила «Руслан и Людмила» и улыбнулась. Тепло, по-домашнему, без той деловой искорки, с которой мы обычно обсуждали давление пара и марку стали.

— Закончил свои тайные дела? — спросила она.

— На сегодня — да.

— И что это было? Очередной танк? Или пушка, стреляющая на луну?

— Нет, — я подошел и сел на подлокотник ее кресла. — Всего лишь лампа. Чтобы тебе было удобнее читать по вечерам.

Она рассмеялась, откинула голову, глядя на меня снизу вверх. И в этот момент, глядя в ее глаза, я почувствовал, как напряжение отпускает. Нефть, паровозы, Император — все это отступило куда-то на второй план, стало неважным фоном.

Я был просто мужчиной, который вернулся домой. И я был, черт возьми, живым.

* * *

Фома вернулся на рассвете двадцать первого дня.

Я ждал его позже. По моим расчетам, даже если бы они шли ходко, без завалов и плутаний, раньше двадцать пятого их духу здесь быть не должно. Тайга — не Невский проспект, тут прямых путей нет, а с грузом и подавно.

Но он приехал. Один.

Я увидел его в окно конторы — он шел через плац, сутулясь под тяжестью мешка за плечами. Шел тяжело, но не как загнанная лошадь, а как мужик, который сделал дело и теперь несет результат. Сеньки и Прошки с ним не было.

Сердце пропустило удар. Неужели сгинули? Болото, медведь или лихие люди?

Я выскочил на крыльцо. Фома поднял голову, увидел меня. Лицо серое от усталости, глаза запали, борода в репьях и хвое. Он даже не кивнул — просто поднялся по ступеням, тяжело дыша, и прошел мимо меня в контору.

— Живы? — спросил я в спину, захлопывая дверь.

— Живы, Андрей Петрович, — хрипло отозвался он, скидывая мешок на пол. Звук получился глухой, тяжелый, словно там лежали камни. — На месте оставил. Лагерь стерегут. И находку.

Он опустился на лавку, вытянув ноги в грязных, сбитых сапогах.

Я молча налил ему ковш воды из ведра. Фома пил долго, жадно, кадык ходил ходуном. Вода текла по бороде на пропыленный армяк. Допив, он с грохотом поставил ковш на стол и вытер губы рукавом.

— Нашли?

Вместо ответа он потянул завязки мешка. Узлы были затянуты намертво. Фома дернул раз, другой, потом просто достал нож и полоснул по шнурку.

Внутри что-то звякнуло. Глухо, керамически.

Он выставил на стол три глиняные бутыли. Узкогорлые, пузатые, такие обычно используют под масло или вино. Горлышки были заткнуты деревянным чопиком, да еще и тряпицей замотаны.

— Вот, — сказал он, пододвигая их ко мне. — Ваш заказ. Кровь земли.

Я протянул руку. Бутыль была тяжелой и прохладной. Я поднес её к свету, но толстая глина не просвечивала.

Достал свой нож. Срезал тряпицу, поддел чопик. Выдернул эту самодельную пробку.

И контора наполнилась запахом.

Это был запах не дегтя, не гнилого болота и не тухлых яиц, хотя нотки сероводорода там присутствовали. Это был запах гаража. Запах старого дизельного двигателя. Запах мощи.

Нефть.

Я наклонил бутыль. Густая, темно-коричневая, почти черная жидкость лениво плеснула о край. На поверхности, там, где свет падал из окна, маслянисто переливалась зеленоватая пленка.

У меня перехватило дыхание. В груди вдруг стало тесно, словно легким не хватало воздуха.

Я держал в руках не просто грязную жижу. Я держал в руках двадцатый век. Танки, самолеты, тепловозы, пластик, асфальт. Войны и победы. Миллиарды рублей и долларов, которые еще даже не напечатаны.

— Ну и вонища… — проворчал Фома, морщась. — Сенька чуть не сблевал, когда черпали. Говорит, дохлятиной несет.

— Это не дохлятина, Фома, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от черного зеркала в горлышке. — Это запах денег. Больших денег.

— Ну, вам виднее, — он пожал плечами. — Мне так деготь березовый милее.

— Где нашли?

— Как и сказывал. Южнее Синтура, верст тридцать будет. Овраг там глубокий, ручей его пропилил. Берег глинистый, обрывистый. Вот из стены и сочится.

— Сильно?

— Не фонтан, конечно, — Фома покрутил рукой в воздухе. — Но капает споро. Как кровь из раны, если не перевязать. В низине лужа набралась, черная такая, густая. Сажени три в поперечнике будет. Птица