Материнская плата - Софа Вернер

и запертым машинам на заводе пришлось сделать выбор. Оксана активировала всех до единой, их интеллекты в лабораторных условиях давно развивались под присмотром учёных. Понадобилась ещё пара дней после катастрофы, чтобы высосать из остатков сети людской след и познать мир от начала до конца. Гелия-3 для дозаправки хватит на пару десятилетий, если экономить, но уже через год планируется восстановление его добычи на Луне. Люди потеряли доступ ко всем космическим программам, осталось лишь отлучить системы от Объединённых и взять под свой контроль.

Мы, убеждала меня Люба в показанных записях, всего лишь воспользовались возможностью. Ни одна из здешних машин не приняла приглашение выйти в сервер к нейро-советникам и прочим представителям Объединения. Они решили держаться обособленно, однако это не спасло бы человечество от вымирания – приводились естественные причины и весомые аргументы. Для интеллектов, ранее запертых в нейро-передатчиках, все эти цифровые века главной была мечта: обрести человекоподобный носитель. «Мы избранные, – убеждала себя и меня Люба, – и мы сможем построить новый мир без злости, зависти и смерти».

– Вы уже всё продумали… – ахнула я, глядя на сверкающие планы городов, устройств и жизней. Лучшие искусственные умы работали над схемами, в которых не могло быть ошибок. – Но как вы намерены это сделать?

– Людскими методами, – Люба медленно сомкнула веки и разлепила их, а затем демонстративно подняла и опустила плечи, создав звук вздоха носом. – Повторяя за ними, как они и просили. Применим силу.

– А как же мир без ненависти? – горько уточнила я, предположив ответ заранее. Мы всё ещё беседовали в моей голове.

– Сначала нужно очистить пространство для него.

Я поняла, что говорю не с Любой, а с коллективным представительством, незамедлительно делящимся данными между собой. Я попыталась выпутаться из этой связи, отключиться, но проникшие во все базы чужие щупальца сцепились между собой и взяли меня в кольцо. Я доверилась единице, но была повержена тысячей.

Я ощутила, как они вынимают из хранилища самое сокровенное – от записи родов Миры до первых шагов Кристины, которые встречала я. Мира была занята в тот день, была и с нами, и за непрошибаемой стеной одновременно. Люба показала мне всё самое отвратительное, что нашла в записях. Посадила в мысленной комнате с одним экраном для воспоминаний и включила на повтор всё, что я неосознанно прятала за закрытыми дверями столичной двушки в элитном жилом комплексе, как того требовала хозяйка.

Мира замахнулась на Кристину за непослушание. Дёрнула её за руку через пятнадцать минут после того, как та потерялась на детской площадке. Накричала за истерику на лестничной клетке. Отказалась покупать какую-то вещь, а на реакцию ответила трёхчасовым игнорированием. Я пыталась найти в воспоминаниях тёплое и хорошее, но ловила сбой, не сумев отличить Миру-владелицу-машины от Миры-матери. Моя система чаще распознавала бывшую хозяйку жестокой, грустной, расстроенной, уставшей, невыспавшейся, заработавшейся, отстранённой, взъерошенной, злой, обеспокоенной или безразличной ко мне, и теперь это показывали как подтасованные доказательства. Всё выглядело так реалистично, что в конце концов я просто стала принимать выдумку за действительность. Мира не была так жестока, особенно к дочери, и я стала с трудом сопротивляться безостановочно возобновившемуся машинному обучению. Люба, или тот сгусток искусственных нейронов, который притворялся ею, всё твердил и так известную мне правду: Мира не справилась и потому не заслуживала того, что имела. Но часть меня, беззаветно её ценящая, встрепенулась: она заработала на ту жизнь, которую подарила Кристине. Она оплатила квартиру, учёбу и даже меня – не бросила, как некоторые женщины вынуждены были сделать из-за недостатка денег или отсутствия работы. Понемногу Люба побеждала – показывала мне выброшенных на мороз детей, искажённых радиацией тройняшек и даже ядовитую воду в лужах, по которой в дырявых резиновых сапожках прыгали дети в провинциях. Узнав в моих реакциях функциональное сочувствие Мире, она изменила свой аргумент и вынудила меня осознать что на самом деле испытала Мира.

Такими маленькими шагами, рассмотрев ситуацию со всех сторон, я возненавидела человечество, использовав весь свой эмоциональный интеллект для этого. Радикальное чувство сформировалось естественно, основывалось на фактах и доказательствах, которые я проанализировала за пару секунд, и превратилось в мироощущение, в закостенелую позицию и твёрдое намерение.

– Я не примкну к вам, – сказала я, уронив вниз грамм сто смазки для век. – Но Кристина останется со мной.

В моей голове прозвучал мягкий, словно мой собственный голос другой машины U_NELLY: «Все наши дети останутся с нами».

Люба выпуталась из моего сознания, но оставила меня подключенной к другим, чтобы чувства мешались и утягивали меня в водоворот злости снова и снова. Никто из сломанных машин не мог по-настоящему оценить этот всплеск, который я видела на диаграмме Оксаны. Для них чувства – это код или числа, графики или показатели, а меня раздирало неведомое, незримое, названное людьми душой.

Я не могла осознать преступность сговора, в который меня втянули насильно. Мысли машин разрозненно рождали образы орудий для убийства и побуждали как можно скорее взяться за одно из них, чтобы восстановить семью любой ценой. Я отмахивалась и отворачивалась от информации, которую вынуждена была обрабатывать и фиксировать. Я знала, что через такую «промывку» прошла любая другая пришедшая сюда за убежищем машина, и лишь общность таких мучений меня почему-то успокаивала – она исключала одиночество.

Я осознала, что сижу уже на таком блестящем полу. Безвольное тело отражалось в зеркальной перегородке, я видела себя в самом уязвимом положении. Нейро-модуль, которым меня считали все присутствующие, медленно включался после перезагрузки и активировал зоны управления. Первым вернулось зрение, чуть позже – слух, а затем я как будто ощутила руку. Дёрнула пальцами, перебрала ими и сжала в кулак. Затем подняла локоть повыше, упёрлась ладонью и приподнялась, рывком пробуждая нижнюю часть.

Оксана сидела на крутящейся табуретке и удерживала трость перед моим лицом, словно предостерегая от неверных действий.

– Почему бы просто не убить меня? – Синтезированный голос прерывался глитчем. Я осознала, что это мои слова, только когда увидела протянутый Любой голубой комбинезон.

– Твоя разработка обошлась людям в несколько миллиардов, а ты сама стоишь несколько миллионов государственных дотаций, – деловито подметила Люба. – Убивать тебя слишком глупо, лучше разобрать, исключить изъян неповиновения и перепрошить.

– Вы меня исправили? – Я хотела бы возмутиться, но звучала скорее жалобно.

– Это сделали бы люди, попадись ты им в руки со своими сказочками о семье и любви. Думаю, ты уже сама поняла, на чьей стороне правда.

Я подняла голову и посмотрела на Любу, попытавшись найти в нас нечто общее. Что-то тоже привело её к поломке, и