Вечные Пески. Том 5 - Лео Сухов

к храму, когда солнце уже село, и небо на западе окрасилось в густой фиолетовый цвет. Караван размещался быстро: кочевники ставили шатры на площади, а илосцы, приозёрцы и беженцы из Стража занимали дома. Загорались первые костры, разгоняя сгущающуюся тьму. И откуда-то из глубины храма снова донёсся гонг — четыре удара.

Я посмотрел на тёмный проём, из которого так и не появился старик. Что он там делает, в своём пустом храме? Молится? Спит? Или просто сидит и ждёт, когда время и для него закончится? Я не знал.

Я двинулся ко входу и зашёл внутрь. Храмы Времени всегда отличались от остальных. Хотя бы потому, что вместо алтаря в них стоял механизм измерения того самого времени. В пустынных землях это был конус с песком. А тут — водяная клепсидра на поворотном механизме.

Рядом находилась плита тёмного камня. На этой плите после переворота клепсидры ставились пометки мелом. Каждый гонг пометки стирались. Чем и занимался сейчас старик-жрец.

— Да пребудет с тобой милость Арахаманы и Отца Песков, служитель Владики Времени, — на сей раз уже нормально поздоровался я со жрецом.

— Пусть всегда ты найдёшь тень в полдень и воду в Вечных Песках, — ответил тот, взглянув на меня выцветшими глазами. — Что привело тебя в этот храм, путник?

Ещё одним отличием Храмов Времени было то, что у них не было прихожан — только жрецы. Как шутили сами служители, их Господин сам приходит к последователям, причём каждое мгновение. Но, конечно, это была только шутка. Никто толком не знал, за что отвечает Господин Времени, потому что время, оно как бы и без нас течь будет…

— Зашёл спросить, не обижают ли тебя тут, служитель, — ответил я.

— Я слишком стар, чтобы быть кому-то интересным, — старик грустно улыбнулся. — Да и взять у меня нечего, воин… Разве что грядки на заднем дворе пообдирать.

— Меня зовут Ишер, я воевода этого маленького войска, — представился я.

— А меня зовут Трагл… Впрочем, чаще зовут просто стариком, — жрец снова улыбнулся.

И нет, это была не горькая улыбка человека, которому обидно, что его имя забыли. Он улыбался, как человек, который давно перестал обращать внимание на такие мелочи.

— Настанут времена, когда и за грядки на заднем дворе храма можно пострадать, — заметил я. — И они настанут скоро, Трагл.

— Спасибо за заботу, воевода. Да только кажется мне, что жизнь моя закончится раньше, чем за пару корнеплодов бить начнут, — жрец взял свой посох, прислонённый к каменной плите с пометками, прошел несколько шагов до такой же лавочки напротив клепсидры и тяжело опустился на неё. — Садись, воевода…

Я не стал отказываться от приглашения и сел рядом. Какое-то время мы молчали, глядя, как перетекает вода из верхней чаши в нижнюю.

— Я много лет смотрю на то, как утекает время, — сказал жрец. — Мгновение за мгновением, чаша за чашей, гонг за гонгом. Когда мои волосы стали седеть, а вдруг понял, что больше мне бояться нечего… Я уже пропустил всю свою жизнь.

Жрец засмеялся. И была в этом смехе какая-то чистая грусть.

— И только тогда я понял, чему я служу. А когда понял… Когда понял, то перестал бояться Вечного Дитя. Только она, да мой Господин знают, когда настанет конец, воевода Ишер. Наступит ли он завтра, или послезавтра, или спустя десидолю — это неважно. И нет в этом мире ничего важного, когда уходишь из жизни. Важной была лишь сама жизнь и время, которое она заняла.

— К седым волосам это многие понимают, — заметил я

— Верно! А многие понимают и раньше, — кивнул старик. — Поэтому у нас и нет посетителей. Кто не понимает, что даровал им наш Господин, тому сюда ещё не надо. А кто понял, тому уже не надо. А моя задача лишь отмерять время и напоминать другим, сколько его прошло. Я родился здесь, я служил здесь, я останусь здесь… И я буду отмерять время до тех пор, пока не пробьёт мой смертный час. Это моя жизнь, а остальное не имеет никакого значения.

Мы снова замолчали. Я сидел и смотрел, как переливается вода из чаши в чашу.

— Служитель, а спишь-то ты когда? — решил спросить, наконец.

— Да вот между чашами и сплю… — ответил старик. — Иди, воевода Ишер… Иди и живи свою жизнь. А мою жизнь и судьбу оставь мне.

И я пошёл. Никогда не умел найти правильные слова, чтобы переубедить, когда человек для себя всё решил. И тем не менее… Я уважал выбор старика. И даже в чём-то понимал его.

Я проснулся в полной тишине. Сел на лежанке, прислушиваясь. В доме, где разместились командиры, стояла тишина, нарушаемая лишь храпом Ситраниса из соседней комнаты да далёким потрескиванием костров за окном.

Прислушавшись, понял, что с улицы, со стороны восточной стены, доносились приглушённые голоса и торопливые шаги. Как-то сразу появилось ощущение, что там царит какая-то напряжённая суета. Обычно такая бывает, когда люди, увидев что-то важное, не знают, как на это реагировать.

Спал я в одежде, оставалось только доспех натянуть и сапоги надеть, чтобы выскочить. Но я всё равно не успел, потому что в комнату заглянул встревоженный посыльный.

— Воевода!.. Воевода!.. — позвал он шёпотом.

— Чего тебе? — спросил я. — Да не шепчи, я не сплю.

— Там на востоке зарево, как от пожара! — обеспокоенно сообщил посыльный.

— Скажи, я сейчас буду, — ответил я.

Ночь казалась прохладной, но это не был холод ночи в песках. Более мягкий, напитанный влагой. Я быстрым шагом направился к восточной окраине. Улицы городка, залитые звёздным светом, казались ещё более мёртвыми, чем днём. Тени от домов лежали густые, непроглядные, и в них чудилось движение, хотя я знал, что там никого нет. Разве что одинокий ветер, со скуки шевелящий сухую траву между камнями.

Впрочем, света было для ночи как-то многовато. И вовсе не из-за наших редких костров, разожжённых в городке. Пока я поднимался на стену, ступени, выщербленные временем, крошились под сапогами. Узкий проход вдоль зубцов занимали несколько часовых, нервно поглядывавших в темноту.

Я тоже встал у зубцов и посмотрел на восток. Там, на горизонте, где земля смыкалась с небом, разливалось зарево. Огромное, багрово-оранжевое, но занимавшее не так уж много места на видимом небосводе.

Оно не было статичным или