Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

Ярослава, шепчущая: «Вернись целым», а я киваю и знаю, что, мы можем больше не увидеться. Она получит весть, и замрёт на пороге кабинета, потому что ей уже приходилось терять близких, и она пережила это, но «пережить», не значит «привыкнуть». Я знаю, что она справится, потому что сильнее её нет, и щемящее облегчение оседает на языке привкусом полыни.

Угрюм останется без князя. Город, выросший из моей воли и моего упрямства, продолжит стоять, пока люди внутри помнят, зачем он стоит, и Ярослава не даст им забыть, как и Коршунов, и Крылов, и Василиса с Полиной, и Тимур с Зарецким, и десятки других замечательных людей.

Все они справятся без меня. Именно для этого я их и собирал со всех уголков Содружества.

Детройт — не мой город. Эти люди — не мои подданные, и земля эта не моя. Любой разумный князь на моём месте забрал бы своих бойцов, прорвался через армию Бездушных и отступил в сторону Нового Амстердама, где имеется работающий портал в Угрюм. Он оставил бы чужой Бастион умирать, потому что даже три сотни тысяч жизней простолюдинов не стоят жизни одного князя, и ни один советник в здравом уме не осудил бы такой выбор.

Многие никогда не поймут, почему я остался. Ярослава, быть может, поймёт, а может, проклянёт меня за это решение, и будет в своём праве. Остальные скажут: глупость, самонадеянность, мания величия. Пускай говорят. Они все будут правы, каждый по-своему, и все они будут ошибаться в главном: для меня это не безрассудство и не напрасное геройство.

Это то, кем я являюсь. Это то, как меня воспитали.

Конунг, князь, царь… Как Император, некогда объединивший материк, я не различал «своих» и «чужих» людей, потому что есть люди, которым нужна защита, неважно, от выродившихся дворян или Бездушных, и есть те, кто способен её дать. Я могу её дать, а значит, каждый человек на этой земле — это моя ответственность.

« Мы все связаны…»

В войне с Бездушными нет чужих людей. Каждая живая душа имеет право на защиту просто потому, что она живая. Я обещал этим людям, что позабочусь о них, что враг не получит этот Бастион, и четверть миллиона человек поверили мне, потому что я не умею врать так, как умеют политики. Слово моё весит больше любого договора, потому что я скорее сдохну, чем нарушу его, иначе никогда не смогу смотреть себе в глаза.

Что ж. Сейчас и проверим.

Выбора не оставалось. Я тот, кто я есть: старый конунг, вставший между своими людьми и гибелью, и перед лицом абсолютной силы у него в руках — только абсолютная жертва.

Добравшись до Хлада на последнем прыжке, я приземлился на крышу покосившегося склада в сорока метрах от Абсолюта. Тварь медленно разворачивалась к центру города, встряхивая промёрзшей конечностью, из обрубка которой всё ещё сыпалась ледяная крошка, и регенерация уже затягивала культю новой некроплотью. А вот рана на его боку отказывалась заживать…

Времени оставалось ровно на один вдох.

Я начал формировать заклинание.

Жизненная энергия хлынула в формулу Королевского проклятия, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: капилляры в глазах полопались, залив мир красной плёнкой по краям, и привычные очертания руин расплылись в багровый туман. Вены на руках засияли и вздулись, проступив под кожей огненными разводами, а кожа между ними побелела, натянулась и стала полупрозрачной, так что я видел, как по сосудам бежит что-то раскалённое, уже не совсем кровь.

Воздух вокруг задрожал и нагрелся до того, что снег в радиусе десяти метров испарился, не оставив даже лужи, а камень мостовой под моими сапогами потрескался и просел, потому что жар шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждое биение сердца вгоняло в чары новую порцию огня, и сердце стучало так, словно хотело расколоть грудную клетку и вырваться наружу. Над моей головой начало сплетаться копьё из первозданного пламени, и золотисто-белый свет залил руины, резче полуденного солнца, так что Хлад отбросил тень длиной в целый квартал.

Краем глаза я заметил Стефана внизу, на улице. Пожарский бежал, и не к Хладу, а ко мне, а на лице его застыла гримаса, которую я не успел прочитать. Удивился, отметил, отбросил. Сейчас ничто не имело значения, кроме магии, горящей в каждой клетке моего тела.

Перед глазами на долю секунды встали лица, одно за другим, как страницы книги, которую листает ветер. Голос отца, низкий и спокойный: «Всегда стой крепко, сынок. Земля держит того, кто не бежит». Голос матери, тёплый, как летний полдень: « Сильным быть легко. Трудно оставаться человеком, когда ты сильный. Мы все связаны, понимаешь?..». Хильда и Астрид, Синеус и Трувор, и за ними длинная вереница призраков, которую я нёс за плечами столько лет, что они стала частью меня.

Скальд, подгоняемый моей волей, сложил крылья и спикировал к Василисе на другом краю города.

Голицына стояла на перекрёстке, заваливая обломками очередной проход, и повернулась на стук когтей о камень. Ворон сел ей на плечо, и из клюва прозвучал мой голос:

— Передай Ярославе: иного выхода не было.

Василиса замерла. Тёмные глаза расширились, и лицо побелело. Она посмотрела вдаль, туда, где над руинами разгорался золотой свет, и поняла. Геомантка зажала рот ладонью, и по щекам её покатились слёзы, оставляя дорожки на каменной пыли, покрывавшей лицо.

— Прохор, нет! — голос её сорвался, — НЕТ! Есть другой способ, должен быть!..

— Нет, — ответил ворон моим голосом, и в этот раз каждое слово стоило мне усилия, потому что заклинание пожирала меня изнутри. — Передай ей, Василёк, и позаботься о Михаиле.

Небо на востоке посветлело. Первая бледная полоса проступила над горизонтом, и облака, подсвеченные снизу, окрасились розовым. Умирать на рассвете лучше, чем во мраке, и последнее, что увидят мои глаза — свет.

Это была хорошая жизнь.

Это будет хорошая смерть.

Уверен, Всеотец нальёт мне мёда за тем столом, где сидят мои братья.

Копьё света набрало полную мощность. Золотой столб, десять метров в длину, пульсировал и вращался, и от него исходил жар, от которого трескались стены окружающих зданий. Хлад в испуге крутанулся на месте, и в мёртвых провалах его глаз, спрятанных глубоко внутри уродливых тел, я прочёл узнавание. Тварь видела это прежде, и она знала, что будет дальше.

Детройт будет жить!

И в этот момент над головой раздался звук: