Двадцать два несчастья – 2 - Данияр Саматович Сугралинов

И еще не отпускало другое. Когда я был у них в квартире, меня резануло то, как бедно они живут. Застиранные покрывала, люстра еще советских времен, посуда с отбитыми краями. На всем экономят, каждую копейку считают. Пенсии эти — кошкины слезки, а ведь всю жизнь отпахали. И вот тебе благодарность.

Нет, так не пойдет. Помогу чем смогу. Но сначала надо просто нормально поговорить.

С этими мыслями я взял телефон и сказал:

— Алло?

— Сережа, — радостно, но осторожно сказал Серегин отец, Николай Семенович. — Как ты? Давно не звонил.

— Прости, отец, я тут немного забегался. Да на работе куча проблем навалилась…

— Я знаю, сынок, все знаю. Михаил Петрович позвонил и рассказал.

Вот ведь Мельник, гад. Мог бы промолчать, дать мне самому рассказать родителям. А теперь еще непонятно, как он все это преподнес, в каких красках расписал.

Вообще, с Мельником история мутная. Вроде и должник отцовский, вроде и помогал Сереге, и деньги мне дал (кстати, надо вернуть), но одно не сходилось. Если Мельник так благодарен отцу, почему он допустил, чтобы Серега скатился до такого состояния? Почему не вмешался раньше, не вытащил из запоя, не прикрыл от Харитонова? Заведующий отделением неотложной помощи — это власть, связи, возможности. Мельник мог бы одним звонком решить половину Серегиных проблем.

Но не решил. Почему?

Либо он не так уж благодарен, как хочет казаться. Либо ему было выгодно, чтобы Серега падал.

Прямо детектив какой-то второсортный. Ладно, распутаю. Не сейчас, но распутаю.

— Сережа, ты здесь? Ты меня слышишь?

— Да, да, отец, конечно, я слышу. Извини, задумался. Да и готовлю тут ужин параллельно.

— А что же ты готовишь на ужин, сынок? — услышал я в трубке голос Веры Андреевны, матери Сергея. Видимо, она тоже слушала на громкой связи.

— Да вот, решил помидоры сыром нафаршировать и в духовке запечь. С чесноком захотелось.

— Ой, какой ты молодец, ты же так не любишь готовить. А тут вдруг решил!

— Да, я слишком поправился, надо себя в форме держать. Переходить на правильное питание.

Мать хотела что-то еще сказать, но отец прервал:

— Сережа, так ты приедешь к нам в субботу? Мы же договаривались… если у тебя, конечно, не изменились планы, — торопливо закончил он, словно боясь, что я передумал и теперь рассержусь.

И тут я вспомнил, что отец Сергея в прошлый раз говорил о поездке на дачу. Видимо, после переноса и попадания в это тело я таки был немножечко не в себе. Да что тут лукавить, я был конкретно пришибленным. И вот только сейчас, в последние два дня, начал приходить в себя.

— Да, конечно, приеду, — сказал я, — мы же договорились. Только уточните, мы же поедем на дачу?

— Ну да, мы же так хотели. И Викентий Павлович с тетей Розой будут нас ждать.

— Отлично. Я буду. Форма одежды какая?

— Как обычно, спортивный костюм или что-то такое, старенькое, — сказал отец Сергея.

— Сынок, ты не беспокойся, там есть во что переодеться, — это не выдержала мать.

Голос у нее стал радостный. Что нужно старикам для полного счастья. А вот Серега, гад эгоистичный, мог бы родителям и побольше времени уделять. А то они прямо счастливы, что я еду.

Вот только куда ехать?

— Вас забрать? — спросил я, надеясь, что старики покажут дорогу.

— Дак я довезу. Я же за рулем, — ответил Николай Семенович. — Моя лошадка нормально еще бегает. Приезжай к нам, а дальше на моей поедем.

— Хорошо, что мне еще взять? Продукты там, чего? И на сколько мы дней едем?

— Ну, одну ночку переночуем и в воскресенье обратно.

— Вот и замечательно. Во сколько мне быть?

— Давай в полвосьмого утра. Или ты хотел поспать?

— Нет, в полвосьмого буду, — сказал я. — Я сейчас рано встаю, бать.

— Одобряю, — заулыбался отец. Я прямо ощутил эту его улыбку через телефон.

Попрощавшись, отсоединился, твердо решив, что старикам Сереги надо уделять время. Какие бы проблемы ни навалились — надо.

У меня ведь тоже были дети. Или есть — не знаю, как теперь правильно говорить. Сашка и Маруся. И их вечная занятость, дела поважнее… Меня это ранило. Я скучал по семейным завтракам, по разговорам, по дурацким шарадам и настольным играм.

Вспомнилось, как мы собирались по воскресеньям у нас. Белла готовила блины, я варил кофе в турке, — и мы завтракали. Маруся обожала играть в шарады, и мы с Сашкой подыгрывали, изображая то «фонендоскоп», то «аппендэктомию», а Белла смеялась и говорила, что у меня профдеформация даже в играх с детьми. Потом они выросли. Сашка ушел в бизнес, погряз в своих браках и разводах, Маруся вышла замуж и уехала, и наши встречи стали редкостью. А потом появилась Ирина…

И все закончилось.

Последние три года я видел детей в лучшем случае раз в год, на своем дне рождения, и то они приезжали из вежливости. Из чувства, что так надо. И вот теперь мне больше не суждено провести с ними время. Никогда больше не услышу Маруськин смех, никогда Сашка не хлопнет меня по плечу. Подумалось, какое страшное слово — «никогда».

Стоп. Почему «никогда»? Сыну сейчас сорок, дочери тридцать шесть — почти ровесники Сереги. Мы могли бы… нет, бред. Они меня не знают. Я для них никто.

Или все-таки?..

Мысль была дикая, но она засела в голове и не хотела уходить…

Может… может, получится с ними подружиться?

Я покачал головой: дети никуда не денутся, а пока нужно чего-то добиться, чтобы Сашка с Маруськой вообще захотели общаться с Серегой. Они ведь не хухры-мухры, профессорские дети, выросшие с серебряной ложкой во рту!

Решив так, вернулся мыслями к родителям Сереги. Когда он отдалился, им было так же тяжело. Или тяжелее. Что ж, теперь я постараюсь дать им то, чего не давал Серега-оболтус.

С этими мыслями я отложил телефон и вернулся к ужину. Надо было доготовить и собираться в больницу.

Предстояло извиниться перед Дианой.

Глава 17

Как когда-то сказал классик, путь к сердцу мужчины лежит через постель с голой женщиной. И здесь я вполне солидарен. Это разные несознательные гражданки потом придумали легенду про желудок. Чтобы оправдаться. Вопрос и по сей день остается дискуссионным. Обе стороны яростно отстаивают свою точку зрения.