Воздушная кавалерия. Том 3 - Джек из тени

сломанный нос. Дешевый, но добротный костюм сидел на нем как на корове седло. Но его глаза… В них не было тупой агрессии уличного бойца или жадной суетливости наемника. В них был спокойный, холодный, разумный лед.

И его руки, Барон всегда обращал внимание на руки. У Волчка были руки не рабочего или бандита со сбитыми костяшками. Это были длинные, сильные пальцы пианиста или хирурга. Пальцы человека, привыкшего к тонкой, точной работе.

История, которую он рассказывал, была идеальной. Детдом, побег, «черные старатели», первая кровь, тюрьма, сколоченная банда… Классическая биография хищника, выросшего в диких условиях. Он рассказывал ее спокойно, с циничными усмешками, вставляя в речь крепкие словечки. Но Барон, который за свою жизнь выслушал тысячи таких историй, чувствовал в ней фальшь. Не в деталях, нет, детали были безупречны. Фальшь была в самой подаче, он рассказывал о своей жизни так, словно читал чужую биографию. Отстраненно, без эмоций, словно все это случилось не с ним.

— … и этот начальник смены, жирный боров, решил, что может кинуть нас на долю, — Волчок криво усмехнулся, глядя куда-то в огонь. — Ну, я и объяснил ему, что он не прав. Ножом… Оказалось, он был очень ранимым человеком. Умер от одного удара…

Волчок говорил о своем первом убийстве так же буднично, как о походе в магазин за хлебом. Это не было похоже на бахвальство бандита, пытающегося произвести впечатление. Это было похоже на отчет патологоанатома. Барон чувствовал, этот человек не просто подделка. Скорее идеально собранная, безупречно исполненная роль. Но кто был актером? А главное, кто был режиссером?

* * *

Я врал. Врал вдохновенно, нагло, глядя ему прямо в глаза. Легенда, созданная Алисой, отскакивала у меня от зубов. Я рассказывал ему о голодном детстве, о жестокости приютских воспитателей, о первой драке за кусок хлеба. Рассказывал о том, как впервые почувствовал в себе Силу, как она помогла мне выжить в безжалостном мире приисков, где каждый был готов перегрызть глотку соседу за лишний грамм Пыли. Смешивал правду своей прошлой жизни с вымыслом этой. Усталость программиста, годами жившего на износ, я выдавал за усталость бандита, вечно оглядывающегося через плечо.

— … и тогда я понял, — я замолчал, сделав глоток коньяка, который Барон молча налил мне. — В этом мире есть только два типа людей: те, кто ест, и те, кого едят. Сила и деньги, вот и вся философия. Остальное сказки для идиотов и попов. Империя, долг, честь… — я презрительно хмыкнул. — Красивые слова, за которыми прячутся такие же хищники, как и мы с вами. Только у них титулы и гербы, а у нас шрамы и отсидки.

Я видел, что он слушает, Барон не верил мне до конца, я это чувствовал. Но он слушал, моя философия была простой, циничной и понятной ему.

— Хорошая философия, — медленно произнес Барон. — Правильная. Но деньги и сила, это не цель, Волчок. Это лишь инструмент.

Он наклонился ко мне через стол, и его глаза, до этого холодные, на мгновение потеплели, но это была теплота огня в камине, красивая, но опасная.

— Посмотри вокруг, — он обвел рукой свой кабинет. — Этот мир, эта Империя… она больна. Она гниет изнутри, аристократы в Петербурге погрязли в разврате и интригах. Они давно забыли, что такое честь и долг. Чиновники воруют так, словно завтра конец света. А на троне сидит слабый, безвольный монарх, окруженный проходимцами и мистиками. Эта страна катится в пропасть, и скоро ее сожрут наши соседи. Те же японцы, которые только и ждут, чтобы вцепиться в наши дальневосточные земли.

Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено такой силой и убежденностью, что, казалось, стены кабинета дрожали.

— Я не собираюсь спокойно смотреть, как мой дом превращается в руины. Я строю новый дом, Волчок. Новый порядок. Здесь, на Дальнем Востоке. Порядок, основанный не на титулах и происхождении, а на реальной силе, на эффективности, на преданности. Я собираю под свои знамена тех, кто устал от этой гнили. Тех, кто готов строить, а не разрушать. Тех, кто готов сражаться за свое будущее.

Он смотрел на меня в упор, и я понял, что это вербовка. Он не просто предлагал мне работу, предлагал мне место в своем новом мире. Предлагал стать одним из его апостолов.

— Красиво говоришь, Барон, — я усмехнулся, чтобы скрыть волнение. — Прямо как кандидат в Сенат. Но я в политику не лезу, грязное это дело. Меня интересует мой карман. Какое мое место в твоем «новом порядке»? И, что самое главное, сколько мне за это место заплатят?

Барон рассмеялся, тихо, беззвучно, одними глазами.

— Ты неисправим, Волчок. Но именно за это я тебя и ценю, за твою прямоту.

Он встал и подошел к камину, оперевшись рукой о стену.

— Я предлагаю тебе не место. Можешь стать моей правой рукой, моим личным исполнителем. Ты будешь подчиняться только мне, и только я буду отдавать тебе приказы. В твоем распоряжении будут неограниченные ресурсы: деньги, люди, информация. Ты получишь такую власть, о которой не могут мечтать даже столичные генералы. Взамен я требую только одного. Абсолютной, безоговорочной, собачьей преданности.

Он повернулся ко мне.

— Ну что, Волчок? Тебя устраивает такая цена за твое место под солнцем?

У меня перехватило дыхание. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Он предлагал мне именно то, за чем я сюда пришел, доступ к самому сердцу его империи. Но я понимал, что, сказав «да», я окончательно шагну за черту, откуда нет возврата.

Я молчал, делая вид, что размышляю. Взвешиваю все «за» и «против». А сам лихорадочно думал. Это ловушка? Или реальное предложение?

— Я согласен, — наконец произнес я. — Но у меня есть одно условие.

Барон удивленно поднял бровь.

— Условие? Ты считаешь себя в том положении, чтобы ставить мне условия?

— Всегда, — я посмотрел ему в глаза. — Я работаю только со своей командой, мои люди идут со мной.

Барон несколько секунд смотрел на меня, а потом снова рассмеялся.

— Верность… Интересное качество для наемника. Хорошо, я согласен, твоя стая останется с тобой. Но с этого момента они, как и ты, принадлежат мне.

Он вернулся к столу.

— И ещё одно — хмыкнув, сказал Барон. Я вопросительно посмотрел на моего нового «хозяина» — Деньги Гольцмана придётся отдать. Разумеется, не всё, ты провёл блестящую операцию, которая