Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

– Да, – ответил Бабаков, – а скоро и вторая половина обретет свободу, когда рабочие сбросят оковы и разгромят своих угнетателей.

Он допил коньяк.

* * *

Клементович встал и принес бутылку. Он наполнил бокал до середины.

– Да, полагаю, это так. Но неужели вы и правда считаете, что необходимо уничтожить их религию, их суеверия?..

– Опиум! – отозвался Бабаков. – Наркотики, приглушающие боль рабства!

– А разве некоторая степень рабства не делает жизнь выносимой для людей?

– Человек должен быть свободен! – воскликнул Бабаков и понял, что голос его прозвучал слишком громко для такой утонченной атмосферы. И все же человек должен знать, на чем стоит. Он не был подхалимом, лизоблюдом для аристократов, еще уцелевших в глухих уголках страны. Откровенно говоря, ему стоило написать доклад, как только он вернется в Титоград.

– Быть может, вы и правы, – сказал барон. – И все люди будут похожи на вас, когда освободятся?

– Да.

Бабаков залпом выпил коньяк.

Тогда Клементович снова зевнул, и Бабаков неожиданно понял, что это может быть намеком.

– Быть может, вы проводите меня в мою комнату…

– Разумеется.

Барон встал, подошел к двери и снова открыл ее.

Бабаков вышел из комнаты. Он последовал за Клементовичем по длинному коридору.

Они поднялись по высокой лестнице, и барон открыл дверь, к которой она привела.

– Мой человек нашел чемодан на переднем сиденье вашего автомобиля, – сказал он, – и поставил его у комода. В комнате должно найтись все, в чем вы нуждаетесь, – а если нет, вызовите слугу, дернув за этот шнур. – Барон указал на фиолетовый шнур, висевший рядом с древним комодом.

– Благодарю вас, и спокойной вам ночи.

– Спокойной ночи.

Бабаков вошел в спальню. На комоде мерцала лампа, на полу стоял его чемодан.

За его спиной закрылась дверь.

Он подошел к кровати. Одеяло было откинуто.

Бабаков открыл чемодан, достал свою пижаму, свои таблетки.

Раздеваясь, он подумал: «А как Клементович узнал, что чемодан уже здесь?»

* * *

Сон пришел почти мгновенно.

«Коньяк, – подумал Бабаков, засыпая. – Нужно будет купить “Хайна”, когда вернусь в цивилизованный мир…»

Он не знал, сколько времени проспал, прежде чем пламя ночного кошмара выжгло туман сна.

Неожиданно у него возникло ощущение, что он не один. Почему-то он дрожал, отчаянно пытаясь пошевелиться.

«Приступ!» – подумал Бабаков. Но в груди не болело. Мышцы не подчинялись ему, но тряслись сами по себе, и он чувствовал, как кривится его лицо.

Ему показалось, что от стены отделилась тень и, струясь, приближается к нему.

«Это бред! – сказал себе Бабаков. – Тени не ходят! Только глупцы и декаденты пугают себя такой чепухой!»

Смех барона, подобный звуку трубы темного Судного дня, гремел вокруг него.

А потом были деготь и атлас, и внутренности чулана и каминной трубы… В горло впилась боль, по телу прокатилось убаюкивающее пламя.

– Товарищ! – воскликнул он. – Товарищ Маркс! Господи!.. Не на…

* * *

Его разбудило предрассветное щебетание птицы, чья смешливая песнь просочилась сквозь побитые молью шторы.

Бабаков тихо застонал.

Нет!.. Два бокала коньяка не могут сотворить такое с человеком!

Бабаков понял, что отчаянно болен. Он ждал слишком долго. Но его долг!.. Его долг перед Партией… перед Народом…

Бабаков скатился с постели и упал на колени рядом с ней.

Он подполз к комоду. Слабыми руками нащупал лекарство.

Трясясь, открутил крышку пузырька.

«Лучше принять сразу три!»

Бабаков проглотил таблетки, перекатился на спину.

«…Это пройдет, это пройдет. Еще минута – и я вызову слугу».

Он снова пополз, направляясь к шнуру. Тяжело навалился на него, а потом снова упал на пол.

«Как долго! – поразился он вечность спустя. – Как долго?»

Наконец он поднялся и, спотыкаясь, подошел к двери. Надолго привалился к ней.

Потом открыл ее и подошел к лестнице. Покачиваясь, посмотрел вниз. И лишь тогда заметил на пижаме высохшую кровь.

Бабаков ощупал горло. Оно было онемевшим, как при анестезии, и его легонько покалывало, как после большой дозы новокаина.

Опираясь на массивные перила, Бабаков начал спускаться, по одной ступеньке за раз.

«Нет! – думал он. – Мы уничтожили вас вместе с Пасхой и Рождеством, вместе с крепостничеством и ведьмовством. Мы убили вас вместе с жирной свиноглазой буржуазией и тощими извращенными аристократишками. Мы вогнали кол в ваше нечестивое сердце, когда раскрасили стены их мозгами, – вы мертвы! Да вы никогда и не жили – только в россказнях старух, только в наивном воображении детишек! Вас не существует!»

Бабаков, шатаясь, прошел по коридору, подавляя стремление желудка вывернуться наизнанку. Достигнув двери в библиотеку, он царапался и скребся в нее, пока она не распахнулась внутрь.

Тогда Бабаков снова упал и остался лежать на полу, задыхаясь.

* * *

Клементович разглядывал его сквозь сложенные башенным шпилем пальцы, но не вставал из-за стола.

– Я болен! – прохрипел Бабаков. – Пожалуйста! Меня нужно отвезти в Спленобу на переливание крови. Я не сделал его в срок!

– Не удивительно, – ответил барон. – Вы очень больны. Я, разумеется, умираю. И поэтому, боюсь, ничем не могу вам помочь.

Бабаков воззрился на него налитыми кровью глазами.

– …Умираете? Что с вами?

– Скажите мне, что с вами, – отозвался Клементович, – и, возможно, я сумею ответить на ваш вопрос.

– У меня лейкемия, – ответил Бабаков, подползая к креслу. – Мне нужно очередное переливание… срочно!

– Лейкемия – это болезнь крови?

– Да, рак крови.

Клементович встал, наполнил бокал.

– Выпейте коньяка.

– Не знаю, стоит ли.

– Давайте. Это будет ваш последний бокал.

Бабаков проглотил карамельное пламя, и его желудок ожил.

– У вас скверная кровь, Бабаков, – проговорил барон. – Скверная! Она нечиста, и она отравила меня.

Он снова сел, уставившись куда-то вдаль.

– В каком-то смысле это к лучшему, – сказал он после долгого молчания. – Если все люди, обретая свободу, становятся подобными вам, значит, мое время миновало. Когда человек теряет вкус человека, когда моя единственная добыча становится хуже лесных тварей, – продолжил он, – это значит, мое время тоже пришло.

Бабаков пытался не потерять сознание. Он совершил ошибку, согласившись выпить.

– Мне жаль мир людей, – продолжал Клементович. – Я не принадлежу ему, но я жил в нем. Вскоре над этим миром взойдет солнце, и я буду сидеть здесь, чтобы поприветствовать его. Это будет первый рассвет, который я увижу за многие века, – и последний. Но если это солнце будет освещать только людей вашей крови – значит, им лучше вымереть прямо сейчас, – провозгласил он. – Я надеюсь, что ваши Энгельсы и ваши Ленины никогда не заменят религию, которую я ненавижу, и суеверия, которые меня кормили. У вас, Бабаковых, на руках больше крови, чем я когда-либо выпил. Истребляя богов света, вы истребляете также и Народ