Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

Бабаков попытался закричать, но горло у него было как деревянное. Туман застелил ему глаза, и издалека донесся голос Клементовича:

– Увидимся в аду, комиссар.

Слово Желязны

Впоследствии Желязны называл рассказ «Дневная кровь» «своим скромным вкладом в канон историй о живых мертвецах» [37], судя по всему, забыв об этом раннем рассказе. После его публикации в журнал пришло письмо, где говорилось о том, что рассказ «особенно замечателен, поскольку берет чрезмерно знакомую, истертую за давностью тему и делает из нее что-то вполне новое. Очень хорошая работа» [38].

Примечания

В марксистской теории словом «пролетариат» обозначается рабочий класс, особенно те люди, которые зарабатывают себе на жизнь физическим трудом. Sobranie – дорогие европейские сигареты; одна из их самых престижных разновидностей называется Black Russian. Фридрих Энгельс – немецкий социолог и философ, разработавший коммунистическую теорию вместе со своим широко известным соавтором, Карлом Марксом. Ленин – псевдоним Владимира Ильича Ульянова, русского революционера, возглавившего Октябрьскую революцию и ставшего первым главой Советского Союза и основным теоретиком ленинизма, варианта марксизма. Марсель Пруст – французский писатель, эссеист и критик, прежде всего известный циклом «В поисках утраченного времени». Франц Кафка – австрийский писатель, создавший ряд влиятельных сюрреалистических произведений, в том числе «Процесс» и «Приговор». Уильям Фолкнер – американский писатель, активно использовавший такие литературные приемы, как символизм, аллегория, поток сознания, и множественность рассказчиков и точек зрения; среди его работ – «Когда я умирала» и «Шум и ярость».

Коньяк – разновидность бренди, названная в честь французского города Коньяк. «Хайн» – марка коньяка. Карл Маркс – немецкий философ, изложивший свои теории о капитализме, социализме, коммунизме и экономике в работе «Манифест Коммунистической партии». Буржуазия – социальный класс, существующий за счет доходов от собственности и противостоящий пролетариату в марксистской теории.

Последняя вечеря

Fantastic, февраль 1963 г.

Его кисть лизнула меня, точно кошачий язык, очертила мне щеки, затемнила бороду.

Он коснулся моих глаз, и они отверзлись. Сначала левый, потом правый. Мгновенно.

Тумана внезапного пробуждения не было. Я глядел в его собственные темные глаза, изучавшие мое лицо. Он держал кисть деликатно, как перышко, и ноготь его был палитрой цветов.

Он стоял, созерцая меня.

– Да! – выдохнул он наконец. – Они уместны! Морщинки вины, стыда, ужаса – точно стрелы, летящие к мишеням глаз!

– И все же они глядят на свет, – продолжил он, – неколебимые! Cо всей надменностью и болью Люцифера. Они не опустятся, когда он окунет свой хлеб…

– В бороду нужно добавить красного, – добавил он.

– Чуть-чуть, – сказал я.

Он прищурился.

– Но чуть-чуть.

Он легонько подул мне на лицо и укрыл меня тканью.

«Через пятнадцать минут мне работать над портретом, – подумал он. – Надо остановиться».

Он расхаживал по комнате. Я почувствовал, как он зажигает сигарету.

«В десять придет Миньон».

– Придет Миньон, – сказал я.

«Да. Я покажу тебя ей. Она любит разглядывать картины, а мне никогда прежде не удавалось написать ничего настолько сильного. Она не верит, что я на это способен. Я ей докажу. Конечно, она не разбирается в искусстве…»

– Да.

* * *

Я услышал стук в дверь. Он впустил ее. Я ощутил его возбуждение.

– Ты всегда приходишь вовремя, – сказал он.

Она рассмеялась – точно зазвонили дорогие часы.

– И буду приходить, – повторила она, – до тех пор, пока ты его не закончишь и я не смогу его увидеть. Жду не дож-дусь.

«Она уже заготовила портретную улыбку, – размышлял он, вешая ее пальто на вешалку. – Теперь она сидит в черном кресле. Черном, как ее волосы. Зеленый твид и серебряная брошь. Почему не бриллианты? Они у нее есть».

– Почему не бриллианты? – спросил я.

– Почему не бриллианты?

– Что?.. О, моя брошь? – Она коснулась ее, опустив взгляд на юную грудь. – Ты ведь еще досюда не дошел? Я позирую для портрета на каминную полку, а не для статьи о фамильном богатстве. Поэтому предпочла надеть что-то попроще.

«Она снова улыбается. Не потешается ли она надо мной?»

– А что ты накрыл тканью?

Она подошла к холсту.

– О, – сказал он. Счастливый. Предвкушающий. – Ничего особенного.

– Покажи мне.

– Ну ладно.

Зашуршала ткань, и я взглянул на нее.

– Боже! – воскликнула она. – «Тайная вечеря» Питера Холси!.. Но как же она хороша.

Она отошла подальше, не отрывая взгляда.

– Он выглядит так, словно готов вот-вот сойти с холста и предать Его снова.

– Так и есть, – скромно ответил я.

– Скорее всего, так и есть, – заметил Питер. – Он особенный.

– Да, – решила она. – Я никогда раньше не видела такого сочетания цветов. Глубина, текстура… он очень необычен.

– Так и должно быть, – ответил он. – Он ведь сошел со звезд.

– Со звезд? – озадаченно переспросила она. – В смысле?

– Я добыл пигмент для него из метеорита, который нашел этим летом. Его краснота сразу привлекла мое внимание, и он был достаточно маленьким, чтобы уместиться в багажник.

Она изучила образующие меня мазки.

– Удивительно, как быстро ты написал такую хорошую картину.

– Да нет, я работал над ней уже давно, – сказал он. – Все пытался понять, как правильно его сделать. Тот красный камень дал мне подсказку, в ту же самую неделю, когда ты начала мне позировать. Как только я приступил к делу, он практически написал себя сам.

– Судя по его лицу, он всем этим наслаждается, – рассмеялась она.

– Я совершенно не возражаю…

– Не думаю, что он возражает.

– …ибо я есть органический подменыш, подброшенный вместо камня, который боги забрали себе как подставку для ног.

– Кто знает, откуда он взялся?

Он матадорским движением набросил на меня ткань.

– Приступим?

– Да.

Она вернулась в кресло.

* * *

Чуть погодя он попытался прочитать выражение ее неподвижных глаз.

– Возьми ее. Она не против.

Он отложил кисть, посмотрел на нее, на свою работу, на нее.

Снова взял кисть.

– Ну же. Разве тебе есть что терять? И только подумай о том, что ты получишь. Вместо этого серебра на ее груди могли быть бриллианты. Думай о ее груди, думай о бриллиантах.

Он отложил кисть.

– В чем дело?

– Я вдруг устал. Одна сигаретка – и я буду готов продолжить.

Она встала, потянулась, подняв руки над головой.

– Хочешь, я сварю кофе?

Он поднял взгляд, посмотрел на свою дешевую плиту.

– Нет, не нужно. Сигарету?

– Спасибо.

Его рука дрожала.

«Она подумает, что это от утомления».

– У тебя рука дрожит.

– От усталости, наверное.

Она села на стоявшую в студии кровать. Он сел рядом с ней, медленно, наполовину откинувшись.

– Жарко здесь.

– Да.

Он взял ее за руку.

– Ты тоже дрожишь.

– Нервы. Delirium tremens. Кто знает?

Он поднял ее