Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Лезли молча, по козьей тропе. Волохова на середине подъёма сообщила, что в мои годы стыдно так дышать, я ответил, что в её годы стыдно так лазать, на чём обмен любезностями и кончился — дыхание стало дороже.

Смеркалось. Прорыв отсюда был — свечение над грядой, зеленоватое, слабое, вроде гнилушки. Мирное, я бы сказал, свечение. Сто лет туда выпускников водят, и сто лет оно вот так гнилушкой теплится. Волохова смотрела в трубу, я — так, Аглая — по-своему.

— Ну? — спросил я её. — Что видишь?

Она молчала долго. Очень долго. Потом сняла очки, протёрла — по новой своей привычке, чтобы дать себе время, — и сказала голосом, которого я у неё не слышал даже над листами с росчерком:

— Малый прорыв — это когда родничок. Сочится, и всё, я такие видела на картинках у Глузмана, и этот таким был, я его в сентябре с этого же обрыва смотрела… А теперь у него дно светится. Глубоко-глубоко. И к дну… — она запнулась, подбирая, — к дну ниточки идут. Со сторон. Тоненькие, как у моих швов на карте, только все — к нему. Как будто его… подкармливают. С руки.

— Аглая. По-простому.

Она надела очки и посмотрела на меня снизу вверх.

— Он не малый, Матвей Петрович. Он большой, который притворяется малым. Его кто-то кормит. И в эту субботу мы все идём стоять вокруг него ночь.

Волохова опустила трубу. В трубу её ничего этого видно, разумеется, не было — гнилушка гнилушкой.

— Рапорт? — спросила она коротко.

— Рапорт, — сказал я. — С утра. Хотя знаете что, Ольга Дмитриевна… Пишите-ка и вы свой. Два рапорта топить труднее, чем один.

Знал бы я тогда, насколько был прав. И насколько без толку.

Глава 22. Перед ночью

Рапорт я подал в среду, к девяти утра. К одиннадцати он уже был убит.

Писал я его, между прочим, всю ночь и по всем правилам: без «предчувствий», без ссылок на девчонку со Взором — голые факты. Виварий. След на замке. Свечение, несвойственное малому прорыву (заверено подписью Волоховой как наблюдателя). Ходатайство: выход отложить до прибытия окружной комиссии либо перенести на дневное время. Всё как отче наш, комар носа не подточит.

Убивают такие рапорты, доложу вам, красиво. Никто не пишет «отказать» — что вы, мы же не звери. Пишется иначе. Волохова принесла мне копию резолюции, и я её сохранил — для музея.

«Изложенные опасения приняты во внимание. Вместе с тем, отмена традиционного выхода, проводимого непрерывно 94 года, представляется мерой чрезмерной и способной нанести ущерб репутации Академии в год присутствия столичной инспекции. Усилить наблюдение. Пр-р Скуратов».

— «Усилить наблюдение», — прочитала Волохова вслух. — Это значит: поставят второго писаря с биноклем. Мой рапорт, к слову, даже до резолюции не дополз — потерялся между канцеляриями. Двадцать шагов между канцеляриями, Сокольцев. Бумаги там теряются только те, которым велено.

— К ректору пойду.

— Идите. Только быстрее идите.

Я не понял тогда, к чему это «быстрее». Понял через час, когда у ректорского подъезда увидел дорожную коляску и самого ректора — в шубе, с портфелем, серого лицом.

— Вызван, — сказал он мне вместо приветствия. Вокруг суетился писарь с багажом, и говорил ректор вполголоса, почти не разжимая губ. — В столицу. Срочно, к коллегии попечителей, доклад о состоянии дел. Формулировка — «безотлагательно».

— В субботу выход. Вы — старший распорядитель.

— Я знаю, что в субботу, Сокольцев! — Он оглянулся на писаря и снова понизил голос: — Распорядителем на время моего отсутствия остаётся проректор. Скуратов остаётся, понимаете вы?.. Я пытался отложить выезд на два дня. Мне отказали. Знаете, чья подпись на вызове? Канцелярия попечительской коллегии, четвёртый департамент. Инспекционный. — Он посмотрел на меня в упор, и глаза у него были как у человека, который уже всё посчитал и очень хочет ошибиться в подсчётах. — Совпадения бывают, Матвей Петрович. Но не подряд же. Не по три же штуки в неделю…

Четвёртый департамент. Инспекционный. Я эту вывеску уже слышал — от Глузмана, про форму сорок один. Через чей стол нынче идут все бумаги по округу, мы оба знали.

— Езжайте, — сказал я. — Дорога дальняя, к субботе всяко не вернётесь. Одна просьба: оставьте Волоховой письменное распоряжение. Любое. «В случае нештатной обстановки старшим офицером полевой части назначаю…» — и её фамилия. Одна бумага, ваша рука, печать.

Ректор думал секунды три.

— Зайдите с чёрного хода, — сказал он. — Через десять минут. Писаря я отошлю.

Вот вам и весь ректор. Слабый человек, скажете? А я скажу — нет. Слабый уехал бы без бумаги. Он уехал с бумагой, а это, по нашим временам, почти подвиг.

* * *

План «Б» мы с Волоховой собирали два дня. По вечерам, во флигеле, при задёрнутых занавесках — к этому я уже так привык, что при открытых занавесках думалось хуже.

Исходили из худшего. Худшее выглядело так: ночь, всё училище в поле, прорыв оживает не по-учебному, связь — вестовыми, старший распорядитель — Скуратов, который в лучшем случае бесполезен. Значит, что? Значит, готовим поле заранее.

— Схроны, — Волохова водила пальцем по карте полигона; карту она нарисовала сама, по памяти, и я бы эту карту в генеральный штаб не постыдился отнести. — Здесь, здесь и за ручьём. Перевязка, вода, факелы, верёвки. Сухари. Я в молодости на востоке так делала — под учения всегда пряталa тревожный запас, надо мной вся застава смеялась. Потом перестала смеяться… Дальше. Точки сбора — три: гряда, мельничные развалины, брод. Каждому куратору из надёжных — своя точка и свой список детей. Поимённый.

— Надёжных кураторов у нас сколько?

— Пятеро. С нами — семеро. На четыреста душ. — Она подняла на меня глаза. — Мало.

— На войне всегда мало. Дальше давайте. Сигналы.

Сигналы взял на себя Лукич.

Я его позвал, честно сказать, только за ракетами — у него в каптёрке со времён какого-то юбилея лежал ящик сигнальных, списанных, но сухих. Уговаривать готовился: казённое имущество, опись, то-сё. Зря готовился. Он выслушал, шапку смял и сказал неожиданное:

— Всё отдам-с. И ракеты, и фальшфейеры, там ещё от пожарной команды жестянки остались… Только вы, ваше благородие, меня самого в список впишите. В любую вашу точку. Я хоть и тыловая крыса, а четыреста вёрст обозов через степь водил, и не все дошли, но какие дошли — те дошли… Дети же в поле. Куда ж я денусь.

— Впишу. За ручей