Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Не вопрос. Утверждение с точкой.

— Поделился. Как со своими делюсь, вы видели.

— Со своими — по Узам, наставник с кадетами, это наука хоть криво, а объясняет. А я вам не кадет. — Голос у неё сел до шёпота, и шёпот этот был страшнее крика. — То, что вы сейчас сделали… этому есть название, и я его знаю. Я его в спецкурсе слышала, тридцать лет назад, одной строкой: «легенды о возжигании, историческая справка, критике не подлежит». Одной строкой, понимаете? Потому что за вторую строку… — Она оборвала себя. Оглянулась — стена пустая, ветер, лодка тукает. — Кто ещё знает?

— Никто. Теперь — вы.

— Тогда слушайте меня, Матвей Петрович, и слушайте как приказ, хоть я вам приказывать не вправе. — Она взяла меня за рукав, крепко, по-полевому. — Никогда. Ни при ком. Ни при детях ваших, ни при Глузмане, ни на исповеди. Тот, первый, — он государства строил, армии за ним ходили. И его же собственные ученики закопали, за одно только умение. А вы — отставной пехотный чин без роду, без протекции… Вас даже закапывать красиво не станут. Оформят несчастный случай на полигоне, и вся история. — Пальцы её на моём рукаве дрогнули. — А у вас дети. Трое. И ещё шестеро. И ещё, дура старая договорилась, — теперь и я знаю, значит, тоже ваша забота…

— Ольга Дмитриевна.

— Что.

— Вы мизинцы чувствуете. Остальное — приложится.

Она засмеялась — коротко, сердито, сквозь нос. И не убрала руку с моего рукава. И я свою ладонь не убрал. Стояли два старых дурака на ночной стене, и было это… было это, пожалуй, лучшее, что случилось со мной за месяц, а месяц, напомню, был с пятой гранью и двумя победами.

— Сокольцев, — сказала она наконец, и голос был уже другой, без устава. — А ведь я вас, пожалуй…

Договорить ей не дали.

Снизу, от казарм, ударил колокол — сбор, три частых, два редких. Учебная тревога перед выходом, подъём полевой части. Суббота началась на четыре часа раньше субботы.

— …пожалуй, пойду строить второй год, — закончила Волохова совсем другим голосом и уже на ходу. — Договорим после выхода, наставник. Не отвертитесь.

— И не собирался.

Врал. Собирался, конечно. У меня по части таких разговоров — двадцать лет глухой обороны. Но это, как выяснилось к утру, была уже не моя забота: судьба сама распорядилась, о чём договорить и когда.

* * *

Выходили в сумерках, по-походному: колонна в четыреста душ, повзводно, с обозом, судейские верхами, фонари через каждые полсотни шагов. Красиво шли, ничего не скажешь. Оркестр проводил до ворот и отстал — дальше только скрип снега, дыхание и редкие командные окрики.

Скуратов ехал во главе, в санях, в енотовой шубе. Распорядитель. Полководец. При виде него Волохова сказала слово, которое я тут приводить не буду, а Лукич — он топал рядом со своей тачкой — с уважением переспросил.

К полуночи встали по секторам. Наш — западный, у гряды, спиной к обрыву: я его выбивал у судейской коллегии три дня и выбил, потому что от него до всех трёх точек сбора было ближе всего. Костры, палатки, посты по регламенту. Малый прорыв светился за грядой своей гнилушкой — ровно, мирно, стыдно даже: столько готовились, а он лежит себе, как кот на печке.

Варя стояла свой пост через костёр от меня — по спискам, всё честно. Кивнула мне по-взрослому: на месте, мол. Я кивнул в ответ. Семейный у нас выходил караул, что уж.

Час стояли. Два.

Тихо.

И к третьему часу эта тишина начала мне не нравиться отдельно от всего. Малый прорыв — он живой, он дышит: то тварь мелкая выскочит на флажки, то волна по свечению пройдёт. Судьи и рассчитывают: за ночь десятка полтора выходов, кадетам — практика, зверью — острастка. Так мне объясняли бывалые.

А тут — ничего. Ни одной твари за три часа. Свечение ровное, как нарисованное. Часовые скучали, у костров пошли анекдоты, Скуратов в своих санях, говорят, уже почивал. Гриша сунулся было ко мне: «Матвей Петрович, а может, оно того… рассосалось?» — и осёкся, по лицу моему прочитав, что не рассосалось. Тишина перед чем — этому не учат в академиях. Этому учат три года окопов, и выучка та поганая: сидишь у костра, все смеются, а у тебя ложка мимо рта.

От Лукича, из-за ручья, прибежал вестовой — мальчонка второго года, запыхавшийся:

— Велено передать: коза легла. — Он сам, видно, чувствовал всю глупость донесения и добавил, оправдываясь: — Он сказал, вы поймёте. Легла, говорит, мордой к гряде и не жуёт.

— Понял. Беги обратно, скажи: пусть запалит фонарь у схрона и не спит.

Не жуёт. Полгода назад я бы этому вестовому уши надрал за баловство. Теперь — принял к сведению, как метеосводку.

— Ярцева.

Она стояла у самого края поста и смотрела не на прорыв. Вниз она смотрела, себе под ноги, и лица на ней не было.

— Аглая. Докладывай.

— Я думала, показалось… — Она говорила медленно, как человек, который пересчитывает и очень хочет обсчитаться. — Вы сказали — докладывать и «показалось», да?.. Вот. Швы. Не тот, за грядой, — он как раз спит, его будто выключили… Другие. Маленькие, тонкие — как трещинки на льду, когда наступишь. Тут, под нами. И там, где второй год стоит. И у обоза. И к точке сбора одна тянется… — Она подняла голову, и в глазах у неё за стёклами было ровно то, что я почувствовал спиной ещё в пятницу. — Их десятки, Матвей Петрович. Под всем полигоном. Мы не у прорыва стоим. Мы на минном поле стоим. И кто-то весь вечер… взводит.

Глава 23. Минное поле

Докладывать Скуратову я не пошёл. Пошёл делать.

Потому что вот вам задача, как в учебнике тактики, только учебников таких не пишут: четыреста детей на минном поле, мины — швы, взводит их неизвестно кто, старший спит в санях, до стен три версты, связь — мальчишки с записками. Время на решение — неизвестно. Может, час. Может, четверть.

— Волохова. Поднимайте свой второй год — тихо, без горна, «учебная перекличка». И кураторов по списку. Аглая — на карту: где швы гуще, где чище. Мне нужен коридор. Хоть какой.

— Коридор есть, — она уже чертила грифелем прямо по волоховской карте, руки тряслись, а линии ложились точные, вот что удивительно. — Вдоль обрыва, к броду. Там чисто, там камень