Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Кусок про «А». Их сектор стоял восточнее, и их накрыло гуще всех — там швы легли кустом. Озерова с половиной десятка отрезало у ставки, а вторая половина, с Бурцевым, пятилась к нам, огрызаясь. Красиво пятилась, надо признать, — строем, с прикрытием, — но их вели, как волки ведут лося: в распадок, где и легли бы все.

И вот тут Всеволод — без приказа, до моего свистка, я только рот открыл — снялся с фланга, взял с собой троих и пошёл на соединение. По уставу — самовольство, три наряда. По уму — единственно верное решение, принятое на две секунды раньше, чем его принял бы я. Наряды я ему потом так и объявил: три, условно, «за верное решение, принятое неверным порядком», — и он, кажется, впервые на моей памяти улыбнулся во все зубы.

Коридор пробили за минуту, и Бурцев со своими влился в нашу коробку, встал, где показали, и работал до конца, как родной, — а по дороге, говорят, буркнул Всеволоду: «Строю твоему… это самое… научишь потом». Дословность не гарантирую, врать не буду, но смысл свидетели передают одинаково.

Между волнами был перерыв — минут двадцать. Хуже боя, скажу я вам, эти перерывы: в бою некогда, а тут стой и слушай, как оно там, под землёй, набирается. По коробке пошло было нытьё — не от трусости, от возраста: у второго года зуб на зуб не попадал, и кто-то уже всхлипывал. И тут Тюфяк — Тюфяк, из которого слова на верёвке не вытянешь, — сказал в темноту, громко, на всю дугу:

— А чего. Купол же держит. Под куполом, мамка говорила, как за печкой.

И так это по-домашнему вышло, что дуга — засмеялась. Нервно, вразнобой, но засмеялась. Ей-богу, иной раз одна мужицкая фраза стоит трёх резервных взводов.

Вторая волна пришла через полчаса, гуще первой, и с крупняком: три твари в лошадь ростом, из тех, вивариевых. Вот тут стало по-настоящему тяжело. Тут я открыл печку своим уже не щепотью: Тюфяку — на купола, Грише — на его дозу, чтоб доза стала весомей, Софье — на лёд. Себя тратил, как обещал Алёнке: не жалея. Периметр гнулся, трещал, пятился на десять шагов, на двадцать — но не рвался, а за спиной у нас утекали и утекали к броду дети, и Вяземская с точки сбора слала вестовых со счётом: двести пятьдесят на месте… триста… триста сорок…

Первого крупняка завалили по вивариевой науке: Гриша — полосу жара под ноги, Софья — наледь, Всеволод с Бурцевым — по сухожилиям в четыре клинка. Работало! Схема, собранная три недели назад на страхе и соплях, работала как часы, и «ашники» подхватывали её с полуслова — хорошая школа у них всё-таки, грех ругать.

Второго взяли куполами в клещи и додавили огнём — долго, минут пять, тварь орала так, что у младших на броду, потом рассказывали, лошади рвались с коновязи.

А третий прорвался. Продавил куполок на стыке, смял двоих кураторов — вот где тяжёлые раненые, оба оттуда, — и пошёл на просвет, туда, где за камнями ещё тянулся хвост эвакуации. И хребет ему ломал не дар. Хребет ему ломала Волохова — становым костылём из схрона, с двух рук, с оттяжкой, с шага, и рявкнула при этом так, что у меня в ушах день звенело. Сорок лет при даре, а в последний довод берёт железо. Полевая школа, что вы хотите. Целую её школу. В смысле — уважаю. В смысле… тьфу. Дальше пишу про бой.

И стало тихо во второй раз.

Швы мелели на глазах — Аглая докладывала: сдуваются, как проколотые. Именно что как проколотые: не выдохлись, а закрыл кто-то, тем же манером, что и открывал. Это она мне потом, у брода, дорисовала в тетради, а тогда только крикнула «падают!» — и по коробке пошло «ура», жидкое, охрипшее, но самое дорогое из всех «ура», какие я слышал за службу.

Поле было наше: горелое, изрытое, в тушах — но наше. Потери… сейчас скажу про потери, это важно. Из детей — ни одного насмерть. Раненых — одиннадцать, двое тяжёлых, оба — третий год, не мои, обоих дотащили до брода живыми, и лекаря потом обоих вытянули. А вот из взрослых — двое насмерть: смотритель полигонных построек и сторож при ставке. Обоих взяло в первые минуты, у самой гряды. Я их знал шапочно. Теперь вот знаю не шапочно — такие ночи знакомят задним числом.

Мы стояли среди этого всего, качаясь, и Гриша уже набирал воздуху сказать что-нибудь гришинское, победное…

И тогда открылся центральный шов.

* * *

Не лопнул — открылся. Разница как между «окно разбили» и «окно отворили изнутри». Ровно, беззвучно, культурно. Над гнилушкой за грядой встал столб мягкого света, в котором не было ничего живого, и по всей коробке разом смолкло — четыреста человек, а тихо стало, как в погребе.

Из шва вышел человек.

Не тварь. Человек, и по человеку было видно: не пленный, не жертва, не случайный. Полевой мундир канцелярского образца — серый, без знаков различия, такие носят чиновники особых поручений в командировках. Шёл он по горелому полю, как по паркету, обходя туши брезгливо, но без страха. Остановился шагах в сорока — там, где кончался свет наших костров и начинался свет его шва.

Лица я не разобрал. Клобук? Нет, не клобук — просто темнота ложилась на лицо как-то неправильно, будто её туда наплескали. Аглая рядом со мной задышала часто-часто, и я услышал её шёпот:

— Дыра… Матвей Петрович, это он. Выгоревший. Только он не выгоревший, он… он вывернутый. Дар есть, но он весь — внутрь. Так не бывает. Так не…

— Тихо, — сказал я. — Стоим. Никто не стреляет. Кречет — это и тебя касается. Особенно тебя.

Человек у шва поднял руки — неспешно, обстоятельно — и поправил перчатку. Сначала на правой, потом на левой. Жест был будничный, чиновничий, из приёмной, — и от этой будничности мороз у меня прошёл там, где уже, казалось, всё отмёрзло.

А потом он заговорил. Негромко. Но слышно было всей коробке — звук шёл не по воздуху, вот что я вам скажу. По воздуху так не бывает.

— Блестяще, Матвей Петрович.

Голос был немолодой, ровный, со вкусом к словам. Незнакомый. Я потом ночами перебирал все голоса, какие слышал за