Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— А пакет? — Это меня отдельно грызло, со всей арифметикой вместе. — Журналы её. Зачем было отдавать мне улики на самого себя?

— Затем, что улики там — на Скуратова, — он сказал это со скукой, как объясняют таблицу умножения. — Виза его, конвейер его, тюрьма будет его. Скуратов — расходный материал, ему давно пора в расход, он стал жаден и неопрятен… А вы, с вашей хваткой, докопали бы и без меня — только дольше и, чего доброго, вширь. Я предпочёл дать вам готовую кость. Вы её и грызёте. Грызли бы ещё месяц, если б не пол-ладони… — Он покачал головой с досадой мастера, заметившего брак в собственной работе. — Стар становлюсь. Тело выдаёт.

— Аннушка.

Слово выпало у меня само, как патрон из обоймы.

— Инспектор Сокольцева, — Верейский кивнул с уважением, и вот это было хуже всего: с настоящим уважением. — Вышла на мои поставки. С полевого конца, по вторым книгам — чисто вышла, никто до неё не смог. Я предлагал ей то же, что предложу сейчас вам: молчание за жизнь. Она отказала. Жаль. Честно скажу — жаль, талантливая была женщина… А, да. Чтоб уж закрыть тему семейную. — Он глянул на меня поверх воображаемых очков. — За домом вашим все эти месяцы смотрел мой человек. Не пугайтесь, смотрел бережно. Я ведь ждал, Матвей Петрович. Ждал ваших детей. Девочку с молнией я приметил раньше, чем вы ей стёкла у сарая вставили.

Печка у меня под рёбрами была пуста после ночи. Оказалось — не совсем. Оказалось, на дне ещё было, и оно поднялось всё разом, и я не ударил его только потому, что за спиной, в сорока шагах, спали и гомонили четыре сотни моих.

— Предложение, — сказал он деловито, переходя к следующему пункту повестки. — Секрет Возжигания. Добровольно, с показом, с методикой. Взамен — ваша семья, вся ваша девятиголовая семья, живёт и здравствует. Я умею держать такие сделки, спросите… — он усмехнулся, — впрочем, спросить уже не у кого. Думайте быстро, светает.

— Я вам отвечу, как она, — сказал я. — Слово в слово. Нет.

— Слово в слово… — повторил он. И кивнул, как кивает приёмщик, закрывая ведомость. — Что ж. Тогда — полевые испытания.

И ударил палкой в снег.

* * *

Швы у брода спали — Аглая проверяла трижды. Все, кроме одного, о котором не знала даже она: под самой водой, подо льдом, где Взор глохнет от бегущей воды. Он и всхожесть, гадина, рассчитал: грядку под точкой сбора он растил, надо думать, с осени — с тех самых пор, как «отвоевал» я себе западный сектор, до которого от брода рукой подать. Не я выбирал поле. Мне его выбрали.

Лёд встал горбом и лопнул. Из полыньи, в паре и брызгах, вышла альфа.

Я тварей такого разбора не видел и на войне. Она не ревела — она молчала, и это было хуже всякого рёва: молчаливая гора мышц и пластин, на голову выше вивариевой, и от неё катилось давление, как от паровозной топки, — младшие у костров попадали на колени раньше, чем её увидели. Альфа, сказала потом Аглая. Вожак. Такие из прорывов не выходят — таких выводят. За руку.

— КОРОБКА-А! — Волохова уже орала, уже строила, уже, уже. — Раненых за камни! Кураторы!..

А Верейский сделал второй ход. Первого никто, кроме меня, и не заметил бы.

Он посмотрел на Гришу.

Гриша стоял в тридцати шагах, у пирамиды из вьюков, — вскинулся на тревогу, ладони уже в рыжем. И между ним и Верейским протянулось… как это описать человеку без Уз? Вот вам так: у меня к каждому из шестерых идёт нить, тёплая, живая. А тут я увидел — впервые увидел чужую: серую, мокрую, удавкой, и она захлестнула гришину нить, как захлёстывают петлёй горло. И потянула. ИЗ него потянула — весь его рыжий разгоревшийся канал, всю его дурную щедрую силу, разом, с корнем.

«У мальчика редкой щедрости канал, — сказал мне как-то этот человек за телятиной. — Берегите его».

Берёг он. Для себя берёг. Грядку метил.

Гриша упал на колени беззвучно, выгнулся, — а я сделал то, чего не делал никогда, и никто, наверное, не делал: я вцепился в удавку своей нитью. Не силой в Гришу — в саму чужую петлю, поперёк. Как это назвать — не знаю. Драка на нитях. Мы стояли в сорока шагах друг от друга, два немолодых человека, руки по швам, только снег вокруг обоих пошёл кольцами, — а внутри, там, где нет ни рук, ни снега, я рвал серую петлю зубами, всем, что осталось, всем, чего не осталось, и Алёнкино «бери, не жалей» гудело у меня в ушах голосом всех троих моих детей сразу.

Петля лопнула. Отдача швырнула меня лицом в снег, а Верейского — я видел, поднимаясь, — качнула, всего лишь качнула, но палку он выронил. Гриша лежал, дышал, канал при нём — ободранный, но при нём, я чуял.

А альфа дошла до коробки.

Купол Тюфяка она прошла, как бумагу. Софьин лёд — не заметила. И там, где её встретили — между тварью и сбившимися у камней младшими, — стояла Волохова со становым костылём.

Она успела ударить. Даже попала — в сустав, с оттяжкой, как давеча. А потом альфа махнула лапой, и Ольга Дмитриевна Волохова отлетела к камням и не встала.

Нити у меня с ней не было. Не было — а стала: я рванулся к ней через это поганое поле, упал рядом на колени, взял её руку, как на стене брал, — и её боль вошла в меня вся, солдатской почтой, без сокращений. Рёбра. Позвоночник. И главное — кромка: её дар, гаснущий, сорокалетний, добитый ударом, осыпа́лся, как штукатурка, а вместе с ним уходила и она, потому что в её возрасте дар и жизнь — это уже одна верёвка.

— Не сметь, — сказал я ей. Или себе. — Не сметь у меня.

И я сделал это. При всех. При своих шестерых, при младших, при судейских, при нём. Собрал всё: угли из печки, отдачу, боль, злость, память про мизинцы, — и не подал ей силу, нет, подавать там было уже некуда. Я запалил заново. Как запаливают выстывшую печь: не дров подбросил — огонь внёс. Кромка её схватилась, занялась, загудела — я слышал этот гул костями — и вспыхнула вся, целиком, ровным сильным пламенем, какого в ней, может, и в четырнадцать лет не было.

Волохова открыла глаза. Вдохнула — со всхлипом, с