Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Пётр Данилович отбыл в бессрочный отпуск по состоянию здоровья. Так значится. И поверьте старому человеку, господин Сокольцев: пока так значится — ваша семья спит спокойнее. Формулировки, они ведь не для истины пишутся. Они пишутся для тишины.

И посмотрел на меня так, что я понял: он знает больше моего. И боится — больше моего. А это, между прочим, человек, у которого приёмная в двух шагах от трона.

Не нравилось мне это. Крепко не нравилось. Человека, который выпустил на детей альфу, империя спрятала «до следствия» — а следствие спрятала от меня. Либо у него и в прокуратуре стол, либо… либо кто-то повыше решил, что садовник с его методиками — имущество казённое, и делить его с публикой рано. Не знаю, что хуже. Знаю, что тетрадку свою я с тех пор ношу на теле, а копии — копии лежат там, где им положено, и не спрашивайте.

* * *

Турнир, кстати, доиграли. Смешно сказать — но доиграли: комиссия комиссией, а регламент регламентом. Финальный этап, за неимением полигона (полигон был… ну, вы помните, какой был полигон), заменили смотром и баллами по совокупности.

Первое место присудили нам. Формулировку я выучил наизусть, потому что её зачитывали на общем построении, и Гриша потом неделю декламировал её голосом герольда: «За действия в обстановке реального прорыва, соответствующие лучшим образцам полевой службы». По факту боя первые, стало быть. Озеров, командир «А», подошёл, пожал руку и сказал без всякой кислости: «Заслуженно. Но на будущий год — посмотрим». Хороший парень. На будущий год и посмотрим.

Мне же вышло два документа.

Первый — статус: «кадет-офицер, наставник-ассистент корпуса», с правом преподавания и полевого командования учебными частями. Кресло Волоховой, приведшей это в движение, полагаю, стояло где-то за каждой строкой.

Второй — премия. Цифру называть не буду, скажу так: таких денег я не держал никогда, включая войну, а на войне, бывало, через мои руки ротные кассы ходили.

Деньги считали вечером, дома, всей артелью — и это отдельная картина, её надо было писать маслом. Софья — за столом, с грифелем, строгая, как казначей. Остальные — вокруг, затаив дыхание.

— Долг за лечение Анны Дмитриевны, с процентами по переучёту… — она вывела цифру и обвела её двойной чертой, — закрыт. Полностью. Расписку ростовщику — завтра, я сама прослежу, я его конторе не доверяю ни на грош. Далее. Крыша — восемь рублей сорок. Варе сапоги — три двадцать, и не спорьте, я видела, в чём она ходит. Митьке… — она посмотрела на Митьку, — Митьке ничего, он штабель помнит. Алёнке — на герань и на ленты. Остаток — в жестянку, жестянку — в тайник, тайник предложу новый, старый ваш никуда не годится, его Гриша нашёл с третьей попытки.

— Со второй, — сказал Гриша гордо.

— Тем более.

— Стойте, — сказал я. — А себе? Вяземская. Себе ты что записала?

Она подняла глаза от таблицы. Удивилась искренне:

— Мне — жалованье казначея. Шутка. Мне, Матвей Петрович, ничего не надо, у меня всё… — и осеклась, и докончила тише: — у меня всё есть.

И по тому, как она это сказала, было ясно, что «всё» — это не про деньги. Ладно. Заношу в ведомость: у казначея всё есть. Проверим через годик.

Я слушал, как четырнадцатилетняя девица распоряжается моим жалованьем, и понимал, что вот теперь — всё. Долга нет. Три года он висел у меня на шее, три года я просыпался с ним и засыпал с ним, подрабатывал грузчиком, пил пустой кипяток… Нет. Закрыт. Двойной чертой, софьиной рукой — а она черту зря не проведёт, она из-за черты и в дом-то этот попала.

Аннушка. Слышишь, нет? Расплатились. Твои же журналы и расплатились, вот ведь как оно повернулось.

Я вышел в сени, посидел там в темноте, сколько потребовалось. Вернулся. Никто ничего не спросил, только Алёнка молча пододвинула мне блюдце с вареньем.

* * *

А сцену, ради которой стоило жить, мне выдали в понедельник, на утреннем построении.

Обычное построение, рядовое: развод по классам, зачитка приказов. Я шёл вдоль строя на своё место — теперь, по новому статусу, мне полагалось стоять при офицерах, — шёл, как ходил полгода, никого не трогал.

И строй начал вытягиваться.

Не по команде — команды не было. Просто первый десяток, мимо которого я шёл, подобрался и вытянулся во фрунт, как перед знаменем. За ним — второй. Третий. «А» вытянулся весь, с Озеровым на правом фланге, и Бурцев ел меня глазами, как устав. Второй год. Первый. Четыре сотни детей, десяток за десятком, молча, без единого звука, отдавали честь — не приказу, не чину, приказа не было, чин мой копеечный.

Деду. Вот этому вот отставному пехотному, сорока пяти лет, с пустой печкой и в стоптанных сапогах.

Я дошёл до своего места. Повернулся. Ответил — одним уставным движением, на какое хватило лица. Дежурный офицер открыл было рот скомандовать «вольно», посмотрел на всё это и рот закрыл: умный. Само встало «вольно», через полминуты, и развод пошёл своим чередом, как будто ничего не случилось.

А ничего и не случилось. Просто утро, просто строй. Просто у меня теперь было четыреста детей, и все они об этом знали раньше меня.

Волохова стояла в офицерской шеренге через три человека. Когда развод кончился, она сказала, не поворачивая головы, углом рта, по-полевому:

— Ну что, наставник-ассистент. Довоевались до любви народной?.. Не задирайте нос: народная любовь — довольствие вкусное, но скоропортящееся.

— А я и не задираю. У меня от неё, честно сказать, спина чешется. Как перед…

— Вот, — сказала Волохова. — Правильно чешется. Держитесь этого чувства.

* * *

Про Волохову — два слова, без которых глава будет нечестной. Замер ей Глузман делал сам, лично, выгнав фельдшера из кабинета. Что он там увидел на своей ленте — можно было понять по тому, как он потом шёл через двор: не шёл, а нёс голову, как переполненную чашку. Ко мне он ворвался без стука:

— Сядьте. Нет, стойте. Нет, сядьте… — Сам он делал всё это одновременно. — Кромка полная. Молодая. У пятидесятидвухлетней… — он задохнулся, — вы понимаете, что это ломает? Не карьеру мою ломает — науку! Всю, целиком, от учебников до академии наук!

— Аркадий Соломонович. Что в отчёте?

Он остановился. Посмотрел на меня. Снял очки, протёр, надел.

— В отчёте, — сказал он с ненавистью, — описка фельдшера. Прибор был не калиброван. Назначен повторный замер через полгода… Вы довольны? Сорок