Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

лет я не подделывал документов. Сорок лет! А теперь у меня этих поддельных — уже картотека набирается. Ваша картотека, Сокольцев, персональная. — Он пошёл к двери, обернулся. — Полгода. Потом что-нибудь придумаем ещё. Наука — она гибкая, как выяснилось. Гибче меня.

Ректор вернулся из столицы в среду — постаревший на год за две недели. Вечером прислал за мной.

В кабинете топился камин, на столе стоял чай, к которому никто не притронулся. Ректор запер дверь на ключ, чего при мне не делал никогда, сел — и некоторое время просто смотрел на меня, как смотрят на задачу, которую придётся-таки решать.

— В столице обо мне спрашивали? — начал я, чтоб не молчать.

— В столице о вас не спрашивали, — сказал он. — В столице о вас докладывали. На таких этажах, Матвей Петрович, где я стоял в приёмных… Впрочем, по порядку.

Он открыл несгораемый шкаф. Достал не папку — конверт, старый, пожелтевший, из тех, что заводят один раз и на всю жизнь. Из конверта — лист. Не лист даже: страницу, выдранную из книги, с неровным краем, тронутую по сгибу временем.

— Это страница из монастырской хроники островной обители. Той, что стояла здесь до академии. Хронику передали академии при основании, она хранится в закрытом фонде… без этой страницы. Страницу вырвал мой предшественник. А ему передал его предшественник. Она всегда была у ректоров, Матвей Петрович. Двести лет мы её храним и двести лет делаем вид, что её нет.

Он положил страницу передо мной.

Гравюра. Оттиск со стенной росписи — старой, ещё той, монастырской. Строй фигур со знамёнами — знаменосцы, каких рисуют в житиях: юноши, лица светлые, постные. А впереди строя — один, и он был другой.

Не юноша. Мужик. Лет сорока — сорока пяти, плечистый, тяжёлый, со лбом в залысинах. Художник, писавший с натуры или с живой памяти, не польстил ему ни на волос: усталые глаза, скулы солдатские, и стоял он не картинно, а как стоят на посту в четвёртом часу — с бережью сил, надолго.

Я смотрел на него. Он — на меня. Где-то в камине стрельнуло полено.

Под фигурой шла подпись, старым уставом, полустёршаяся. Ректор прочёл её мне вслух, наизусть — видно было, что читал он её за жизнь тысячу раз:

— «Пришед из-за грани взрослым, чего не бывает».

Я в лица верю больше, чем в подписи, — подписи подделывают чаще. Так вот, лицо на гравюре я узнал. Не «похож на меня» — упаси бог, он и не был на меня похож: другой лоб, другая кость. Я узнал породу. Так узнаёшь своего через плац: по посадке головы, по тому, как расставлены ноги, по усталости той особой пробы, которая не от недосыпа, а от счёта — когда всё время считаешь, сколько за спиной и хватит ли тебя на них. Он считал. Тысячу лет назад, на той стене, он стоял и считал своих.

Тишина у нас в кабинете стояла долгая. Часы прошли круг, кажется.

— Теперь ты понимаешь, — сказал ректор тихо, впервые за всё знакомство перейдя на «ты», — почему я молчал. Почему смотрел на твои замеры и молчал. Почему тебе нельзя в столицу, нельзя ко двору, нельзя на эти этажи — тебя там опознают те, кто эту роспись видел не в оттиске… — Он забрал у меня страницу, вложил в конверт, но шкаф запирать не стал. Положил конверт на стол, между нами. — И почему всё это теперь бессмысленно. Тебя уже зовут, Матвей Петрович. Вызов подписан. Я две недели стоял в приёмных и выторговал только отсрочку.

Глава 26. Батин стол

В воскресенье у меня дома был обед. Не «приём», не «событие» — обед: щи, каша с салом, пироги из лавки и стол, раздвинутый до отказа, с доской поверх, потому что за штатный стол девять человек не влезают.

Дружина явилась в полном составе. Официальный повод сочинила Алёнка: «герани — год». Герани действительно был год, тут не подкопаешься.

Пироги, кстати, вышли историей. Я их заказал в лавке у ворот, а привёз их — Лукич. Сам вызвался: «мне по пути-с», хотя по пути ему не было даже приблизительно. Внёс короб, потоптался, был усажен, выпил две рюмки, рассказал три истории, из которых две были враньё, а третья — враньё с деталями, и отбыл довольный, наказав Алёнке «беречь отца, он у вас один, а таких и вовсе мало».

За столом Гриша, наливая себе третью миску, припомнил мне старое:

— Матвей Петрович, а ведь с вас пироги и так причитались. Вы перед выходом обещали: если ничего не начнётся — купите всем пирогов и признаете себя старым дураком. Публично. У доски приказов.

— Началось же.

— Началось, — согласился он с сожалением. — Значит, признание отменяется. А пироги, — он оглядел стол, — я так понимаю, вы решили провести по другой статье.

— По статье «герани — год». Учись, Кречет, канцелярскому делу: любую трату можно провести, была бы статья.

Софья, не отрываясь от каши, заметила, что перерасход по статье «герань» составил восемьсот процентов и что она это, так и быть, спишет на праздничный коэффициент. Стол ржал. Казначей была довольна — она нечасто шутит, но если уж шутит, то с точностью до процента.

Дальше рассказываю картинками, потому что связного сюжета у таких обедов не бывает, а бывают картинки.

Картинка первая: Тюфяк. Он вошёл, засмущался, перекрестился на угол — и через десять минут его уже не было за столом: он был под столом, потому что у стола шаталась нога. Потом чинил дверцу у печки. Потом его увела Алёнка — показывать, где скрипит половица. Половицу он перестелил. К щам мы усадили его силой, в четыре руки с Волоховой, и он ел, поглядывая на буфет, — у буфета не закрывалась створка, и было видно, как ему это больно.

— Мохов, — сказал я. — Створку — после чая. Это приказ.

— Слушаюсь, — сказал он с облегчением. Человеку надо, чтоб его от заботы освобождали приказом, иначе он не умеет. Знаю таких. Сам такой.

Картинка вторая: Всеволод и Алёнка. Столбовой дворянин, восемьсот лет рода, сидел на детской скамеечке перед горшком с геранью и слушал инструктаж:

— Поливать — вот столько. Не столько, сколько ты думаешь, а вот столько. Листик жёлтый — не отрывать, он сам решит. Ты в прошлый раз смотрел на неё строго — так вот, на неё нельзя строго, она от этого сохнет.

— Прошу прощения. Как я должен на неё смотреть?

— Ну-у… — Алёнка задумалась. — Как Тюфяк