Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Сокольцев… — просипела она. — Ты… что…

— Потом. Лежать. Рёбра.

Времени на чудеса не было: альфу держали дети. Все. Вот этого я не забуду, сколько проживу: они не побежали. Она ломала купола, а они вставали снова — Тюфяк, серый, на одном упрямстве, ставил и ставил, и я слышал сквозь гул его бормотание, ровное, как молитва: «держим… мамочки… держим…» И тут ко мне, к стоящему на коленях в кровавом снегу, потянулись руки. Варя первая — положила ладонь мне на плечо. Не спросила ничего. Сказала, как взрослая взрослому:

— Пап. Бери.

И пошло. Бурцев. Всеволод. Софья. Незнакомый мне первогодок с заячьей губой. Ещё, ещё — они поняли, все разом, без объяснений, они же видели, как я делюсь, месяцами видели, а теперь сообразили обернуть: не от меня — ко мне. Десятки ладоней, десятки ручейков, злых, чистых, детских, — и вся эта сила стекалась в меня, как в воронку, а из меня — одним жгутом — в тех, кто держал: Тюфяку в купола, Грише, который уже поднялся, чёрный, страшный, — в его дозу, ставшую тараном, Волоховой, которая — лежать, я сказал! — с колена, с новорождённым белым пламенем…

Альфу мы положили всей дружиной. Именно дружиной — слово «ясли» умерло той ночью окончательно, и никто по нему не плакал.

Верейского я поймал глазами в последний раз уже у кромки льда. Он стоял над полыньёй — над своим последним швом, — потрёпанный, без палки, и смотрел на нас. На детей с ладонями на моих плечах. На Волохову с белым огнём. Учёт в его глазах — вот что я разглядел. Он проигрывал бой и вёл учёт, и по учёту у него выходило что-то, что ему нравилось.

— Методика наблюдаемая, — сказал он через всё поле, тем самым не-воздушным звуком. — Воспроизводимая. Благодарю, Матвей Петрович. Сегодня вы показали мне больше, чем за полгода.

И шагнул в шов. Шов сглотнул и закрылся.

Погоня была бессмысленна, и все это понимали, а старший судейский всё равно прокричал что положено и отрядил кого положено. Пусть. Порядок для того и порядок, чтобы исполняться в безнадёжных случаях.

* * *

А потом было то, о чём я обязан рассказать подробно, потому что оно важнее альфы.

Рассвело. Поле досчитывали, раненых грузили, от стен уже шла подмога — увидали ночью лукичёвы ракеты, собирались, по зимнему времени, три часа… И вот в этом сером свете я стоял посреди своих — а вокруг меня кольцом стояли дети. Не только шестеро. Десятка четыре их было: все, кто ночью давал ладонь. Стояли и молчали. И смотрели.

Они же видели. Всё видели: и Возжигание, и драку на нитях, и белый огонь Волоховой. Сорок свидетелей, из которых каждый второй — болтун по возрасту, и любой из них за неделю разнесёт это по всей империи, и тогда…

Первой заговорила Софья. Вяземская, счётная душа, — она всегда первой понимает про цену.

— Матвей Петрович. То, что было этой ночью… — она обвела глазами кольцо, — этого не было. Твари были. Оборона была. А этого — не было. Никто ничего не видел, потому что была ночь, паника и дым. Правильно я говорю?

Кольцо молчало. Потом Бурцев — Бурцев из «А», чужой десяток, гордец, — сказал негромко:

— У нас в роду присягу принимают в шестнадцать. Я, считай, принял сегодня, досрочно. — И повторил: — Никто. Ничего. Не видел.

И по кольцу пошло — вразнобой, по-детски, кто кивком, кто шёпотом, а первогодок с заячьей губой перекрестился и сплюнул через плечо, скрепил, значит, по-своему. Сорок человек закрывали ряды вокруг тайны, за которую убили Основателя. Никто их не учил. Никто не приказывал.

Вот тогда у меня в первый раз за ночь задрожали руки. Не от альфы. От этого.

— Дружина, — сказал вдруг Гриша. Он сидел на вьюке, обмотанный, чёрный, но уже, разумеется, разговаривал. — Раз никто ничего не видел, надо ж как-то называться тем, кто ничего не видел. «Ясли» — всё. Выросли из яслей. Дружина деда Матвея. — Он подумал и поправился: — Господина деда Матвея.

Смеялись все, до слёз, дольше, чем шутка того стоила, — но после таких ночей смеются не шуткам, а тому, что живы и есть кому шутить. Я тоже смеялся. И считал попутно — привычка: сорок свидетелей, одна тайна, круговая порука на детском честном слове. Ненадёжно? Ненадёжней не бывает. Только вот что я вам скажу: за полгода в этих стенах я не видел, чтобы хоть одно детское честное слово было нарушено. Взрослые — те да, те граждане гибкие. А эти — держат.

* * *

Волохову грузили на волокушу последней — отбивалась. Рёбра ей Глузманова выучка запретила ломать дальше, а вот дар… дар унять она не могла: белые языки то и дело срывались с пальцев, и она гасила их о снег, озираясь, как гимназистка, застигнутая с папиросой.

— Это же надо теперь прятать, — сказала она мне тихо, когда я шёл рядом с волокушей. — Всю оставшуюся службу прятать, Сокольцев. Кромка у пятидесятилетней бабы не может гореть, как у девки. Глузман увидит замер — поседеет. Комиссия увидит — вопросы. А вопросы приведут к вам…

— Пусть приведут. Скажете — чудо. Стресс, боевое обострение, наука таких случаев знает полтора и оба врут. Глузману, кстати, я сам скажу. Ему можно половину — он привык.

— Половину… — Она посмотрела на меня снизу, с волокуши, и глаза у неё смеялись, хотя губы были в корке. — А тот разговор. Который «после выхода, не отвертитесь». Он теперь считается за половину или за целое?

— Он считается за отдельную кампанию, Ольга Дмитриевна. К ней готовятся.

— Готовьтесь, — согласилась она и закрыла глаза. — Только недолго. Мы с вами не в том возрасте, чтобы копать долгие подступы… Оба сапёры, оба знаем.

Волокуша уехала. А я остался стоять с этим её «оба сапёры» и стоял, дурак дураком, пока Аглая не потянула меня за рукав — показывать полынью.

Аглая стояла у полыньи и глядела в чёрную воду. Я подошёл — и не спросил ничего. Она сама.

— Он не в столицу ушёл, Матвей Петрович. Швы — они как коридоры, у них два конца, я всегда чую, куда… — Она стянула очки. Лицо у неё было взрослое. — Этот конец — не здесь. Не у нас. Он в Изнанку ушёл, в самую… И там его…

Она