Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Так, доктора летучие! — Голос Мухина в наушниках был злым и глухим. — Садиться будем жёстко. Очень жёстко. Как скажу — держитесь, чем хотите и за что хотите. Если повезёт — в открытых гробах понесут на погост.

Надо же, а я думал, это у нас, хирургов, юмор чёрный.

— Приготовились! — скомандовал я, хватая Оксану за плечи.

Мы повалились на раненых, прижимая их к носилкам своим весом. Если повезёт — перелом сероглазому я соберу потом снова. Если и меня самого кто-то соберёт.

Мы были совсем рядом с городом, но до аэродрома не дотягивали — это я понял по тому, как переговаривались Мухин с Акуленко. Они высматривали внизу хоть что-то, условно пригодное для посадки. И, видимо, нашли.

— Держитесь! — заорал Женя.

И самолёт пошёл вниз.

Он сажал машину прямо на мостовую. Между домами, палисадниками, между фонарными столбами и газетными тумбами. Практически в полной темноте, потому что едва заметную зарницу слева по борту можно был не считать. Но ночные полёты, что в Испании, что тут, над Родиной, были советским асам не в новинку. Или в них было столько адреналина, что он уже позволял видеть в темноте.

Удар. Стойки шасси подломились — я услышал хруст и скрежет. Самолёт развернуло, занесло боком, и он задел крылом угол здания — оттуда, снаружи, донёсся отчаянный треск ломающихся дерева и фанеры. В шлемофоне звучало «Ойся ты ойся, ты меня не бойся», сменившееся после того, как хрустнули стойки, сплошным матом.

Трясло. Тащило. Волокло. А потом всё стихло.

Я вывалился через борт, принимая Оксану. Мы привалились спинами к фанерному корпусу. На том, что осталось от «санитарного разведчика», кажется, живого места не было. И мы сползли по нему вниз, цепляя и ломая щепки шинелями, потому что ноги не держали ни её, ни меня.

— Я в гробу видал с тобой летать, Николин, — раздалось сверху.

Женя стоял на обломке крыла, пытаясь вытянуть из кабины Саню. У того не двигалась правая рука. Лица у обоих были поморожены и в крови, целых стёкол на колпаках почти не осталось.

— Та же хренотень, Мухин. В другой раз один лети. Как тебе вообще самолёты доверяют? — пересохшим горлом еле выговорил я, заставляя себя встать и помочь. Отмечая как-то отстранённо, что от госпиталя к нам бежали бойцы Мальцева. Рты их были раскрыты, но звуков я почему-то не слышал, будто навалилась какая-то выборочная глухота. До родного «четырёхсотого» оставалось метров двести. Женя уронил нас почти во двор.

— А я-то ещё, дура, думала — почему этот «разведчик» пятый? — донёсся голос Оксаны. В нём слышна была привычная скандальность, и от этого хотелось петь и кричать. — Он первые-то четыре штуки, мать его, угробил наверняка! Сокол хренов!

Смеялся Мухин. Смеялся я. Даже Акуленко, у которого была сломана правая рука и по пальцам струилась кровь, тоже смеялся.

— Вы чего тут? — Чарный поднырнул мне под руку, принимая лётнаба.

— Мы с неба свалились, — еле переводя дух, отозвался я, вспомнив старый мультфильм про муравьишку. — А ты тут откуда, новосёл?

— А хрена ли дома-то делать? Скучно, — пожал плечами Коля. Почти справляясь с прыгавшими губами. — Сядь, тебя, вон, ветром валяет. Сидя командуй.

— Двое на борту, лысого в перевязочную, брюнета в операционную, — да, командовать было значительно проще, чем кантовать. Тем более сидя.

— Помогаем, мужики! — о, и Серёга тут как тут!

— Уйди с дороги, пришибу, ёксель-моксель! — донеслось почти сразу. — Живы? Живые хоть они⁈

— Да не ори ты бога ради, хлеборезка! И так в башке всё гудит, тут ты ещё, — у Оксаны лились слёзы и дрожали губы, но она улыбалась.

— Нечему у тебя там гудеть, дурилка ты картонная! — Зина была бледной, волосы растрёпаны. Она упала на землю рядом с подругой, ощупывая её судорожно. — Где болит? Где рана?

— В сердце, мать, в сердце! Вон тот гад, вредитель, чёрт красивый, ранил меня смертельно. Николин его фамилия, — сквозь слёзы ответила Окся. Продолжая улыбаться.

— Ну так и твоя же теперь тоже! Иль ты всю башку отморозила в облаках там? Ма-а-ать моя, да ты ж ледяная вся! На-ка, глотни! И ты Вань, тоже не стой, на-ка, давай-давай!

Фляжка оказалась перед носом, дохнув спиртным и травяным духом. С первого глотка стало теплее. Или теплее стало раньше, когда смерть в который раз разжала костлявые пальцы?

— Вот это феми́на! — восхищённо протянул Женя.

Акуленко уже несли к госпиталю, пилот стоял возле побитого самолёта в одиночестве, но вид имел лихой, боевой и гордый сверх всякой меры. И на то, что лицо у него было всё в крови, а в скуле глубоко сидели два осколка от колпака кабины, внимания не обращал.

— Познакомишь, Вань? — попросил он. Даже вежливо, кажется.

— Легко. Это — героическая Зинаида Ивановна Плетнёва, завпищеблоком «четырёхсотого» госпиталя. А это — не менее героический лётчик-ас, Сталинский сокол, капитан Мухин Евгений… по батюшке как тебя, Жень?

— По матушке бы его надо, а не по батюшке, — фыркнула Оксана, не удержавшись.

— А ты чего, раздачу проспал что ли, герой летучий? — подняла бровь Зина.

— Какую? — он, кажется, даже растерялся.

— Фамилий приличных! Коршунов там, Ястребов, ну хоть бы Дятлов на худой конец. Чего ты Мухин-то? — подбоченилась Плетнёва. Хохотать начинали все, фыркал даже сероглазый, которого как раз вытянули на воздух.

— Про худой конец — это тебе, товарищ Зинаида, в жизни не везло просто, — опомнился капитан и попёр в атаку. В заляпанном кровью реглане, на кривых ногах и ростом не на две ли головы ниже её, он смотрелся комично и тревожно одновременно, но, кажется, вряд ли думал об этом. — И вообще, чего это за расспросы? А чарку подать? А за стол усадить⁈

— Ну, геро-о-ой, — как-то задумчиво протянула Зина, оценивающе глядя на него. Или раздевающе. — На-ка, хлебни с дороги.

Она забрала у меня фляжку, которую я так и держал в руке, и вручила Мухину, как-то удивительно вежливо и в то же время многозначительно склонив голову.

— Вот это другой разговор! Благодарствуем, — одобрил тот, приняв с поклоном посуду. Которую тут же перевернул, разинув рот, и всосал