Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Её голова лежала на моём животе, волосы разметались по одеялу, и в отличие от неё я глаз не закрывал. Не мог налюбоваться.

Кровать нам сделали — или нашли, кто их разберёт, — великолепную. В моём времени такие называли гадким словом, здесь же их торжественно именовали супружеским ложем. И это было правильно. Потому что «автодромы» или там «скалодромы» — это про спорт, а «супружеское ложе» — про жизнь.

— А чего не так-то? — уточнил я, перебирая её волосы.

— Да нет, всё так, — она потянулась, выгнув спину. Лежать смирно, сложа руки, сразу стало заметно сложнее. — Обещал жениться — женился. Обещал, что проголодаюсь неоднократно — и тут не обманул. Обещал, что всё будет хорошо, — и это, кажется, тоже сбылось. По крайней мере, пока.

— А что, надо было обмануть? — смотреть на неё становилось невыносимо.

— Ты давай даже пробовать шутить не будешь, муж, а? — не открывая глаз, она подняла левую бровь. И стала от этого ещё красивее

— Ладно-ладно, — покладисто согласился я. — Помню. За шутки-розыгрыши ты в нашей семье будешь сама отвечать. И за дефицитные товары… включая нижнее бельё.

Я покосился на люстру. Оксана открыла глаза, проследила за моим взглядом, и её брови поползли вверх, сразу обе. Там, зацепившись за хрустальную подвеску, висел предмет дамского гардероба. Вероятно, остро дефицитный.

— А я — так, и без шуток перебьюсь. Тем более ноша-то какая на мне, — притворно вздохнул я.

— Какая ещё ноша? Я, что ли? Тяжело, неудобно лежу? — вскинулась было Оксана, приподнимаясь на локте.

— Отлично ты лежишь. Не про тебя речь.

— А про что?

— Хозяйство, — печально ответил я.

— А с ним-то что? — серые озёра её глаз смотрели на меня непонимающе.

Я с фальшивой грустью качнул головой вперёд. Лёжа на высокой подушке, проделать это было не очень удобно, но она поняла. Проследила за направлением. И уставилась туда же, куда и я.

— Ого… — выдохнула Оксана. — Да уж, хозяйство… Тяжела ноша, велика-а-а…

В её голосе явно прореза́лся вполне предметный интерес.

— Я бы сказала, «неподъёмная», но так нагло врать не обучена, — она перевела взгляд на меня, и я увидел в её глазах пляшущих чертенят.

В общем, до того, как стало светать, удалось проголодаться ещё. Несколько раз. И каждый раз находилось что-то удачное и хорошее, даже в ноябре сорок первого, посреди войны, несмотря ни на что.

Толстые стены нашего дома не пропускали ни звука — вот уж правда, умели раньше строить. Ни единого хлопка дверей, ни единого голоса или шага соседей. Тяжёлые портьеры светомаскировки были пригнаны так плотно, что позволяли включать свет в любое время суток, не опасаясь того, что на огни прилетят не ночные мотыльки, а фашистские стервятники. Даже тёплые одеяла верблюжьей шерсти, колючие, но невероятно уютные, на которых так удобно было сидеть, откинувшись на витые спинки венских стульев.

— Товарищ! Товарищ! Да, вы! — крикнул я с балкона, перегнувшись через перила.

Внизу, на лавочке у подъезда, сидел боец в шинели без петлиц.

— Да, Иван Николаевич! — отозвался он, поднимая голову. Значит, наверняка был одним из тех кто, по словам Васина, обеспечивал охрану и наблюдение.

— Подскажите, пожалуйста, который час? У меня встали, — я виновато качнул на руке подаренные Березиным часы.

Боец полез в карман, извлёк свои, круглые, на цепочке, отщёлкнул крышку и вдумчиво посмотрел на циферблат.

— Четырнадцать двадцать одна! — доложил он, наконец. И добавил, чуть подумав: — Пополудни.

Видимо, обращение к человеку, стоявшему на балконе третьего этажа в шинели, но без брюк, требовало бо́льшей конкретики и некоторого особого такта.

— Душевно вас благодарю! — кивнул я и нырнул обратно в тепло, плотно притворив балконную дверь.

— Ну что? — заинтересованно спросила Оксана.

Она лежала на животе, поперёк кровати, болтая ногами, согнутыми в коленях, как девчонка на сеновале. Подбородок лежал на сложенных ладонях, локти, упиравшиеся в сбитое в гармошку одеяло, с одной стороны, затрудняли обзор, а с другой — добавляли неожиданной интриги. Неожиданной потому, что я был уверен: никаких секретов там больше не оставалось. Но всё равно какая-то интрига была.

— Двадцать минут третьего. Двадцать две, — ответил я, с трудом отводя взгляд и выставляя на циферблате двадцать три. Привычка была такая — всегда и на любых часах ставить время на две-три минуты вперёд.

— Проспорил, проспорил! — ноги в воздухе замелькали быстрее.

Ну да, не угадал. Я думал, что сейчас полдень, она — что три часа дня. Спорили на то, кто будет мыть посуду. Третий уже раз. И каждый раз чашки, тарелки и сковородка оставались немытыми. Не потому, что мы ленились, а потому, что я ну никак не мог допустить того, чтобы молодая жена просто так простаивала над раковиной. Она же, в свою очередь, проходя мимо, напрочь сбивала мне весь прицел с домоводства.

Помыть посуду удалось, если не врали часы, в седьмом часу вечера. И даже выспаться — впервые за несколько недель. Пусть и не сразу.

Проснулся я первым. На часах была половина шестого утра. На душе — май и именины сердца. Под душой урчал от голода желудок.

Я осторожно выбрался из-под руки не проснувшейся Окси. Она что-то пробормотала и сложила ладошки под щёку. Я на цыпочках вышел из спальни, притворил дверь и отправился на кухню.

Под подоконником нашлись яйца. В настоящем, пусть и четвероногом холодильнике обнаружились пучок зелени и одинокая помидорина. Дольше всего я искал миксер. Открывал все шкафчики, перебрал содержимое ящиков, даже зачем-то заглянул под раковину — и только потом вспомнил, что никакого миксера тут нет и быть не может. А вот эта пружинная хреновина, похожая на расширяющуюся воронку-спираль, в этом времени миксером и была. «Венчик» — подсказала память Вани Николина. Ну, венчик так венчик. Вот проснётся моя подвенечная новобрачная — а тут завтрак. Хорошо же? Разве плохо?

Этому секретному рецепту меня научил один старый травматолог. Они, травматологи, кажется, вообще все не дураки были в плане вкусно и сытно покушать. Но попадались среди них и вовсе уникумы, у которых кулинария была выведена на какой-то особый уровень. Они и про историю блюда расскажут, и про методику приготовления, и сделают, и угостят, и всё это — великолепно, не меняя