Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Да отомри ты уже, товарищ военврач второго ранга! — велел он.

Я смог только ещё дважды моргнуть. Речь отказывалась возвращаться, как после инсульта. В голове была звенящая пустота, как после нокаутирующего удара. Новости были из того же разряда: друг, которого я оставил в окружении, жив. Почти двести человек, которых я даже не знал, вышли к своим. Моя дурацкая идея про артподготовку, которую я выдал экспромтом у разбитого самолёта, сработала.

— Это… — Березин вдруг замер на полпути к двери. — Свои старые петлицы Оксаночке отдай, ладно? Не нашлось нужных-то. Она тебе новые пришьёт, а сама в твоих, геройских, пощеголяет пускай. Хотя что-то думается мне, недолго вам со «шпалами»-то ходить. Того и гляди до «ромбов» дослужитесь. Не надо только опять про «Служу Советскому Союзу» мне!

Тут я уже ртом хлопнул, закрывая, потому что именно это и хотел сказать.

— Ах ты, голова-то садовая! — Дед шлёпнул себя по лбу. — Держи-ка вот, забыл совсем!

И товарищ майор госбезопасности снова поразил меня уровнем подготовки, потому что из пальто, что он повесил на вешалку в прихожей, появились поочерёдно: букет белых хризантем, бутылка шампанского, завёрнутая в папиросную бумагу, и ещё одна — с коньяком. Какие там, к чёртовой матери, Акопяны, Кио и Копперфильды со своими скучными фокусами, куда им до советского НКВД!

— Всё, давай, привет! — он крепко пожал мне руку и сам захлопнул за собой дверь.

— Вань, ты чего? — она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.

— Это тебе, — сказал я, вручая ей букет и шампанское. — А это — тебе. Проходите.

Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.

— Ты заболел, что ли? — с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.

— Ванька Губерман живой! — отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.

— Живой⁈ — переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче — всё окажется неправдой.

— Да.

Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.

— Вышли они, говорят. Если повезёт — вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, — сказал я.

— Откуда… — начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.

— Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.

— Ну-ка, — Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. — Все — на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…

Она махнула рукой, не договорив.

Мы прошли на кухню.

— Садись, Коль, — сказал я замеревшему в дверях Чарному. — Чего столпился?

— А я это… — он замялся. — Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.

— Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! — командно велела товарищ жена.

И он рванул к себе прямо в портянках, благо — жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.

Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.

— Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? — спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.

— Смогу, — робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.

Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь — Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.

У нас были рюмки, у Лиды — стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.

— К новостям, — я развёл руками. — Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.

— Слава богу, — выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.

— Продолжаем сводку. Сейчас, минуту. Не спим, кушаем, выпиваем! — с этими словами я вышел в гостиную.

А когда вернулся, Оксана с тревогой посмотрела на шинель, которую я держал в руках. Мою шинель.

— Куда? — спросила она тихо.

— Не дождёшься, — успокоил я, садясь за стол. — После ужина отпори петлицы, пожалуйста. И на свою пришей. Свои сдай завхозу.

— Какому? — переспросила она, глядя на меня непонимающе. На лице сержанта Чарного начала расцветать улыбка.

— Непринципиально, — отмахнулся я. — Или, вон, Коле отдай, он разберётся.

— А ты как же без… — улыбаться начала и Лида, но Окся пока так и не сложила одно с другим.

— А мне новые прислали. Вот, — я аккуратно выложил петлицы с двумя «шпалами». — А это — нам с тобой обоим, жена. Говорили же про одну сатану.

Из нагрудного кармана появились одна за другой и легли на стол четыре медали.

— От Президиума Верховного Совета. «За боевые заслуги» и «За отвагу». Поздравляю, товарищ Николина. Эти — твои.

Окся посмотрела на медали. Потом — на меня.