Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Собрал всех соавторов на одной фотографии в своем канале Макс «Валерий Гуров пишет»: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

Глава 24

Звездопад

Разделённые ширмами, шесть линий-конвейеров летучих носилок были готовы к приёму раненых. К очередному массовому поступлению, когда они идут потоком, целыми вереницами, под отчаянные гудки паровозов и такие же хриплые крики санитаров. Я стоял у своего стола, проверяя, как разложены инструменты, и думал о том, что ещё неделю назад мы работали в брезентовых палатках, а теперь — в строении, которое и бараком-то называть было как-то неловко. Скорее уж полевым операционным комплексом. С отоплением, с нормальным светом, с настланными на пол решётками, системой отвода, так скажем, технических медицинских жидкостей. Преимущественно красного цвета. За моей спиной смотрел на свои инструменты Слава Коркунов, хирург знаменитой казанской школы, ученик Разумовского и Вишневского. Вкупе с моим персональным опытом всей советской медицины — отличный тыл. Это если не вспоминать о неоценимой помощи и поддержке товарищей чекистов, пусть и в обмен на что-то, чем меня обещали озаботить позже.

На сортировку убежали три молодых хирурга, пришедших с Николаем Сергеевичем и Серафимой. С ними мы познакомиться толком и не успели — Покровский отправил их к путям встречать эшелон сразу после того, как я опять опередил его с командой о готовности. Получилось это как-то само собой: я рявкнул «По местам!», а он только крякнул и махнул рукой, мол, «выполняйте, я не возражаю». Сам начальник госпиталя вместе с Ильиной уже мыл руки, готовясь занять место у стола для послеоперационной обработки.

— Толковые врачи, справятся, — только и сказал Покровский в ответ на мой пристальный взгляд вслед вылетевшей из оперблока троице.

— А там? — кивнул я поочерёдно в обе стороны, имея в виду соседние операционные зоны, отделённые от моей ширмами.

— Слева Гена Гранин и Толя, справа Валера и Паша, — отозвалась вместо него Серафима, не отрываясь от осмотра инвентаря на ближайшем к ней инструментальном столе. — Прибыли позавчера, с каждым по бригаде, инструмента навезли, лекарств. Фамилии я пока не у всех запомнила, но бумаги у них серьёзные.

— Бумаги — это хорошо, — кивнул я, давая понять, что сейчас будет точно не до них. Бумаги, мандаты, дипломы и прочие справки-направления — всё это имело значение только до того, как начинался приём раненых. Потому что потом играли только знания, навыки и скорость.

— Хорошие хирурги, очень хорошие. Николая Ниловича ученики, — добавила она.

Вот с этого и надо было начинать. Ученики Бурденко — не просто хирурги, это мастера, прошедшие одну из лучших школ страны на сегодняшний день. И то, что их прислали сюда, в Тамбов, в наш «четырёхсотый», говорило о многом. Думать про остальные линии конвейера я перестал. О том, с какой такой радости в Тамбов надуло четыре бригады очень хороших хирургов, даже не начинал. У нас тут нарисовался член Военсовета и аж целый командарм, а персонала — наперечёт. Явно озаботились ответственные товарищи. Как бы вот только Покровского не сняли, не перевели на оперирующего врача — обидно было бы. Хотя, какое им дело до нас до всех, как в том грустном фильме пелось…

Но совсем скоро стало не до размышлений об организации здравоохранения. Работы привалило даже не вагон — эшелон, о котором предупреждал Васин. И, судя по тому, какой именно шум поднимался с той стороны, лёгких раненых на этот раз не привезли.

Первым влетел Саша Паньков. И тут же вылетел обратно с криком:

— Сюда его, сюда! Тут Николин!

Оксана из-за левого стола посмотрела на меня с тревогой. Она уже была на месте, в маске, и в её серых глазах читались вопросы, не задаваемые больше вслух: «Кого привезли? Что там? Ты справишься?». Я прикрыл в ответ глаза, дескать, не бойся, всё будет хорошо. Судя по тому, как шевельнулась маска — жена в ответ послала мне воздушный поцелуй.

Первые носилки тянули Коля и Серёга Мальцев. И даже Серёга, всегда двигавшийся так, будто трёхжильный и усталости сроду не знал, сжимал челюсти. Закрепили моментально: щёлкнули карабины, натянулись тросы — и карусель завертелась. Раненый поплыл по воздуху к первому столу.

На площадку для первичной обработки лёг высокий мужчина. На окровавленных полевых петлицах я, прищурившись, разглядел три звёздочки. Общевойсковой генерал-лейтенант. Ну, начина-а-ается…

Но началось всё по-настоящему чуть позже, когда сдёрнули шинель, накрывавшую раненого, и сре́зали бинты с головы. Судя по шинам, у него были сломаны рука и нога. А судя по лицу — нижняя челюсть и, вероятно, скуловая кость. Вполне возможно, что и височная. И верхняя челюсть, возможно. Лица с левой стороны, в привычном понимании, на генерале практически не было — одно месиво, где между осколков костей виднелся в разорванной щеке язык. Я видел такое и раньше, и каждый раз удивлялся тому, что никак не привыкну к подобным зрелищам. Наверное, потому что лицо — это не просто анатомия, а то, что делает человека человеком, личностью. А когда вместо лица — кровавая каша, в которой не то, что индивидуальных черт, а даже привычных по атласам тканей не разобрать…

— Сразу на стол к Николину! — ворвавшиеся следом командиры, оба в крови, с руками на перевязях, орали так, что было понятно — за раненого они переживали очень. Один, капитан, с перекошенным от боли окровавленным лицом, хватал воздух ртом, будто ему самому остро недоставало дыхания. Второй, майор, с залитой кровью гимнастёркой, размахивал здоровой рукой, требуя миновать зону для ПХО, вопя что-то про «особую важность» и «личную ответственность».

— Вон из операционной, — я произнёс это, кажется, негромко. Но справа кашлянул Покровский, а слева звякнула зажимом о кювету Белова.

— Товарищи, попрошу на выход, — Мальцев возник рядом с ними, как всегда, бесшумно. Подхватив онемевших командиров под руки, он развернул их в сторону выхода — аккуратно, но так, что сопротивляться было глупо. И опасно. Коля шагнул так, чтобы оказаться вторым кордоном, если эти двое всё же рискнут прорваться через дзержинца.

— Одна-а-ако… — только и проговорил Николай Сергеевич, когда Серёга с Колей, старлей госбезопасности и простой санитарный сержант, буквально выперли на улицу капитана с майором.

Обработали генерала быстро. На мой стол он попал почти чистым и красивым. Правда, чистым — только в нужных местах, а красивым — вообще очень на любителя, конечно. Руку и ногу