Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Я за это время успел зайти на кухню и прихватить кружку и чайник, ещё горячий. Заварочник тоже стоял на столе, рядом с бумагами, как и моя чашка. Если уж выдался шанс готовить документы под чай, а не под звуки обстрела, госпитальную суету и стоны раненых — грех не воспользоваться.

— Упаси бог, — покачал я головой, ставя посуду на журнальный столик у дивана. Запоздало подумав, что не самую лучшую фразу выбрал для разговора с НКВД. — По заданию зам наркомздрава, товарища Миловидова, делюсь соображениями касательно организации военной хирургии в Красной Армии.

— Это хорошо, — непонятно, что или кого именно похвалил Дед — не то меня, не то чай, отхлебнув которого, прикрыл глаза, не то Сергея Ивановича, за то, что тот так прозорливо велел мне поделиться мыслями с народным комиссариатом здравоохранения.

Я не ответил. Развернул стул от стола и сел на него, глядя на гостя с ожиданием. Понимая, что за таким визитом могло следовать что угодно, от возвращения в госпиталь, до отправки в Москву в опломбированном вагоне. Или очередного полёта с Мухиным. На каком-нибудь шестом по счёту разведчике.

Березин не спешил. Глаза под седыми бровями смотрели на меня пристально, как в тот раз, когда в кабинете Митряшова он считывал мельчайшие движения мимических мышц, контролировал размер зрачков, ещё по каким-то, одному ему ведомым условиям оценивал состояние собеседника. Или допрашиваемого. Но вопросов пока не было.

Зато потом пошли ответы.

Глава 22

Камень с души

— Ты, Ваня, парень молодой. Но человек военный. Поэтому, думаю, поймёшь меня правильно.

Андрей Ильич вздохнул и с сожалением поставил чашку на блюдце. Так, что ни звука не прозвучало, будто донышко и не коснулось тарелочки. Чистые руки чекиста не дрожали.

— Но для начала хочу от тебя соображения выслушать. Про то, как всё прошло. Своими словами.

Ну да, вот и допрос. Вернее, беседа, конечно же. Задушевнее не придумаешь. Но к ней я был готов — ещё в самолёте начал готовиться. И когда мы неслись в Эмке по ночному Тамбову. И потом ещё раз — когда стояли на Лесной, глядя на разбитый самолёт Мухина. А самые первые мысли на этот счёт появились уже тогда, когда услышал вопрос Деда про прыжки с парашютом.

— Матом можно? — только и уточнил я, подумав, что Окся бы тоже такую шутку не одобрила. Хотя я и не шутил вовсе.

— Нужно, — кивнул Дед.

Мысли о собственной исключительности и о том, что меня за все имевшиеся и будущие заслуги стоило бы холить, лелеять, беречь и стеречь, пропали ещё по пути «туда». Когда глубоко подышишь, перестанешь излишне ярко эмоционировать, пусть и исключительно внутри, сохраняя привычную хмурую морду снаружи, многое становится яснее. Под гул винта, ощущая слева тепло Оксаниного тела, аромат ландыша, непонятным образом одолевавший бензиновую вонь, удалось это и мне. И с точки зрения рациональности я чекистов вполне понял.

Допустим, поступил сигнал: где-то в окружении находится раненый генерал или другой высокий чин. Может, вообще самого́ Сталина сын — кто его знает? Я вот, к примеру, не знал ничего про них, помнил только, что сыновей было двое, и один из них, кажется, служил в авиации. Ответственные товарищи из НКВД, знающие куда больше меня, решают, как можно эвакуировать фигуранта, который, вероятно, к тому же ещё и какой-нибудь там секретоноситель. Наверняка прорабатывая параллельно варианты того, как накрыть квадрат огнём своей же артиллерии или бомбами, если эвакуация сорвётся.

Выясняют попутно, что в Тамбове на аэродроме совершенно случайно или, наоборот, нарочно находится самолёт-разведчик с высококлассным экипажем. И что в том же Тамбове есть врач, обладающий подтверждённым опытом проведения операций в воздухе, пусть и вызывающий массу вопросов. Но зато точно умеющий работать, умеющий спасать, с высокой долей вероятности и низкой — летальности. И если бы те ответственные товарищи спрашивали мнения у врачей, у Гориневской или Приорова, например, те, наверное, костьми бы легли, но меня прикрыли бы как-нибудь. Да только кто бы их спрашивал.

И мы с Оксей и Ваней полетели на поющем пятом санитарном. И сделали то, что должны были сделать. И вернулись. Хоть и не все.

В общем, удалось почти без мата. Я описал детально действия Мухина и Акуленко, подчеркнув, что такого пилотирования — высокого класса, помноженного на невероятное везение, — и представить себе не мог. Рассказал, как мы прорывались через зенитный огонь, как садились на лесной просёлок, как бойцы Борзунова разворачивали самолёт. Дословно передал разговор с самим капитаном. Подумав, рассказал даже анекдот про Чапаева, над которым Березин тоже похихикал, но, кажется, исключительно из вежливости.

Про обратный путь рассказывал подробнее. Про то, как Мухин орал на меня, требуя бросить одного из раненых, и как я отказался. Про то, как Губерман подал мне записку с просьбой оставить его. Про то, как Оксана закрывала дыры в обшивке собственным сапогом. Вот тут-то и чуть позже пара крепких выражений и проскочила. Но Дед не поморщился, только слушать стал ещё внимательнее, подавшись вперёд.

В финале я ещё раз отметил высокий уровень подготовки Сталинских соколов, не забыв и про Мальцевских бойцов, что так грамотно оцепили периметр вокруг самолёта. Который, кстати, не загорелся только потому, что бензин весь, до последней капли, сжёг гораздо раньше. И про чёткую работу персонала «четырёхсотого», конечно, упомянул.

— Военврач третьего ранга Николин доклад закончил.

Андрей Ильич молча налил себе ещё чаю. Движения его были медленными, будто сонными. Он поднял чашку, отпил, прикрыл глаза. Поставил чашку на блюдце — опять без единого звука. Вздохнул.

— Второго.

— Что «второго»? — не понял я. Сегодня же, вроде, третье? Или уже четвёртое?

— Второго ранга, — так же тяжело вздохнул Березин, повернув голову и глянув искоса на портрет на стене. — Приказ уже есть. Поздравляю, товарищ военврач второго ранга. И на-ка вот…

Он наклонился и открыл потёртый портфель, сиротливо лежавший у ножки дивана. Я в который раз поразился многогранности товарища Деда. Такого на улице встретишь — нипочём не подумаешь, что волкодав. Старичок обычный, благообразный вполне, при пальто и калошах, в шапке «пирожком», как у Керенского на старых фото. Портфель ещё этот сиротский. Инженер на пенсии, учитель или счетовод из жилконторы. Пока в глаза ему не глянешь.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР, — произнёс он, — военврач второго ранга