Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Ну пошли тогда, муж дорогой, раз полезно. С пользой будем время проводить. Для здоровья, — потянула она за рукав. Вроде и требовательно, а вроде и игриво как-то.

У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей — эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок — и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.

— Ва-а-аня-а-а… — выдохнула она. И было от чего.

Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.

В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике — каланхоэ и столетник. На стене — связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…

— Ва-а-аня-а-а! — а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.

В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.

— Открывай, интересно же, — попросил я.

— А как? — снова шёпотом переспросила она.

— Ручку потяни, дверь и откроется.

Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.

— Найди фужеры, мать. Мы дома, — выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.

Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:

— Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!

— А фужеры? — напомнил я.

— Так в серванте, наверное? — и она выскочила из кухни.

— Ва-а-аня-а-а!!! — тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.

В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.

— Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, — предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.

— Неа, не надо. Держи, — я протянул ей фужер. — Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!

— Взаимно, товарищ, — официально ответила она. — Точно кушать не хочешь?

— Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, — я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.

— А мы прям по-настоящему проголодаемся? — от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.

— Неоднократно, — уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.

Глава 21

Медовая неделя

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье — не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.

Второй раз проголодались около пяти. Или шести — сумерки за окнами лежали плотные, почти что ночные, хотя времени, вроде бы, прошло не очень много. Ориентироваться приходилось исключительно по собственному желудку и по тому, как менялось освещение за плотными шторами светомаскировки. Сообразил на плитке жареной картошечки на сале. Сало шкворчало, стреляло раскалёнными брызгами, как недавние зенитки, и Оксана, сидевшая на стуле, поджав под себя ноги, смеялась, когда я, матерясь сквозь зубы, уворачивался от очередного залпа, как наш геройски погибший «пятый санитарный разведчик». Хотя, может, ещё восстановят? А потом мы ели — прямо со сковородки, обжигаясь, дуя на ломтики картошки, хрустя корочкой. Смотреть за тем, как молодая жена уминает за обе щеки, с шумом втягивая воздух, не успевшую остыть картошку, было неожиданно потрясающе приятно.

Третий раз проголодались к девяти. Или к одиннадцати — кто ж считал-то? Под подоконником, в том «встроенном» холодильнике, который в моём времени называли «хрущёвским», обнаружились консервы. Тушёнка с чёрным хлебом, сгущёнка — с белым, залетали на ура. Да под ароматный крепкий чай, сделанный по рецепту из бородатого анекдота: «евреи, не жалейте заварки!». А ещё там, под окном, нашлись две бутылки красного вина. Я даже не стал смотреть ажурную этикетку — просто откупорил первую и разлил по фужерам. Мы пили, заедали бутербродами, и это было самое вкусное вино в моей жизни.

— Это ж надо было нарваться на