Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Ранение было глубоким, проникающим, с переломами со смещением. Осколок вошёл у самой мочки уха, раздробив кость нижней челюсти на несколько фрагментов, часть из которых ушла вглубь, в мягкие ткани. Я работал быстро, но аккуратно: ревизия раневого канала, удаление инородных тел, остановка кровотечения из повреждённых ветвей наружной сонной артерии. Потом — репозиция отломков, наложение проволочных шин, ушивание разорванной щеки послойно. Язык, к счастью, не пострадал — я успел убедиться в этом, прежде чем начать ушивать слизистую. Значит, говорить генерал сможет. Не сразу, конечно, но сможет. А вот жевать придется только одной стороной, и то гораздо позже того, как получится начать говорить. Интересно, у высшего комсостава Красной Армии ДМС со стоматологией и протезированием? Тьфу ты, ну какой, к чёрту, ДМС в сорок первом⁈

Аппаратов Илизарова, которые тут теперь звали «ЧКО-41», «чрескостного остеосинтеза, модель сорок первого года», или просто «четырёхсотыми», в честь госпиталя, оказалось тоже с запасом. Наверное, Танюшин папа и его коллеги перешли на усиленный режим работы. Как, интересно, если и так в три смены пахали? Впрочем, это было не важно. Важно, что бедро и плечо раненого, унизанные спицами и окольцованные, больше опасения не внушали. Я затянул последнюю гайку, проверил натяжение спиц, удовлетворённо кивнул — и генерал взмыл над столом, улетая правее, к Покровскому.

— Ох и жаден же ты до работы, Ваня, — с усмешкой донеслось оттуда. — Только и оставил, что йодом помазать да повязки наложить.

— Служу Советскому Союзу, — отозвался я, разворачиваясь к следующему столу.

Ненужное напряжение, вызванное криками майора с капитаном, операционную покинуло. Осталось только нужное, привычное, рабочее. Ко мне на стол прилетел следующий.

И начался конвейер. Слепые пулевые ранения брюшной полости — четыре подряд, одно другим. Я вскрывал брюшины, извлекал пули, резецировал повреждённые петли кишечника, накладывал анастомозы, промывал полости физраствором, «пасуя» дальше. Потом — осколочное ранение коленного сустава с такой степенью разрушения, что о сохранении конечности не могло быть и речи: ампутация на уровне нижней трети бедра, с формированием опорной культи, с обработкой сосудов и нервов. Потом — газовая гангрена после пулевого ранения плечевой кости. Тут высокая ампутация, высокая, с иссечением всех поражённых тканей, с последующей обработкой раны. Сепсис ещё можно было остановить, если успеть. И я успевал.

Счёт раненым я давно потерял, как и времени. Сменялись картины на столе, сменялись наборы инструментов, отработанные уходили на мойку и кипячение или в автоклав. Работа шла своим чередом, как ни жутко это звучало. Но я давно привык, ещё в той жизни. Это просто работа, и всех никогда не спасти. Но от этого ничуть не легче было говорить:

— Снимаем. Следующий.

Этот счёт я помнил. Четверо. Четырём жизням я ничем не мог помочь. Трое — сразу, с ранениями, не совместимыми с жизнью. У четвёртого в ходе операции сместился осколок где-то возле сердца, прорвав аорту. Коллапс и смерть на столе, без вариантов — я даже торакотомию сделать не успел.

Когда всё закончилось, стояла глухая ночь. Эшелон ушёл ещё до того, как мы размылись и вышли из оперблока, — ушёл, увозя дальше в тыл тех, кто оставался на излечении в «четырёхсотом», и тех, кто теперь готов был ехать дальше, благодаря нам. И жить.

Возле входа обнаружились скамейки. Длинные, широкие, со спинками из реек, какие в парках и горсадах стоят. Говорю же, у этих людей со вниманием к деталям проблем нет, у них работа такая. На левую уселись врачи, на правую — сёстры и санитарки. Потянуло табаком — Покровский и Коркунов сразу прикурили, затягиваясь так жадно, будто не дымом дышали, а розы нюхали в оранжерее. Оксана сидела слева от меня, разминая мне левую ладонь — пальцы свело, и судорога никак не желала отпускать. Я смотрел на её руки — узкие, с длинными пальцами, которые совсем недавно подавали мне инструменты, а теперь осторожно, по одному, разгибали мои скрюченные пальцы. Из дверей, нашей и соседних, вытаскивали носилки. Там, под простынями и шинелями, ехали те, кому билетов ни на эшелон, ни в госпиталь не досталось. Вперёд ногами.

— Про генерала что скажешь, Ваня? — откуда взялся Березин — я не заметил. Стоявший за его плечом Васин приветственно кивнул.

— Хороший генерал. Большой, — брякнул я.

Фыркнула Оксана, закашлялись, подавившись дымом, Слава и Николай Сергеевич. А я даже не улыбнулся — сил не было.

— А по делу? — Андрею Ильичу было явно не до смеха. Вася сделал страшные глаза, качнув головой, мол, не зли его, даже не начинай.

— Состояние стабильно тяжёлое, прогноз благоприятный, — я постарался придать голосу максимально профессиональную интонацию, которой, по мнению многих, должен почему-то говорить настоящий увлечённый врач. Даже если он смертельно устал. — Нижняя челюсть шинирована, положено жидкое питание. Говорить сможет, наверное, дней через пять-семь. Но только сквозь зубы.

— Да он по-другому то сроду не умел, только если матом… — пробурчал неожиданно товарищ Дед. И качнул ладонью, прося подвинуться.

Мы с Оксаной придвинулись было ещё ближе, но Коркунов поднялся, уступая ему место.

— Спасибо, Слав. Набегался за день, — выдохнул Березин, усаживаясь и вытягивая ноги всё в тех же дурацких калошах, в которых заходил ко мне домой. — Ты ребят его прости, Вань, адъютантов-то. Они, кто при генералах состоит, малость… оторваны от момента.

Значит, Коля с Серёгой выпихнули на улицу генеральских адъютантов. Бывает. На войне, может, и не все равны, зато в госпитале — точно все, и никакие палочки-кубики-звёздочки на петлицах не дают права орать в операционной.

— О чём разговор, Андрей Ильич, я всё понимаю, — ответил я.

— Везёт тебе, — буркнул Дед. — Я вот мало что понимаю, а ты — прям аж всё. Может, расскажешь?

— Сроду не имел привычки утаивать от органов. Спрашивайте, отвечу, конечно, — пожал плечами я. Думая некстати о том, что кофейный аппарат, как в клинике, тут бы точно не помешал. Ну, или хотя бы самовар, если не отрываться от момента, как некоторые отдельные излишне шумные адъютанты.

— Вам, товарищи, потом бумажки на подпись принесут, — подумав, предупредил Березин. Все молча кивнули. А скамеечка с сёстрами и санитарками вмиг опустела — видимо, у младшего и среднего медперсонала очень кстати обнаружились срочные дела. Подальше от сотрудников государственной безопасности.

— Заместитель командующего Юго-Западным фронтом, — начал Дед, и голос его звучал глухо,