Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Не став говорить, что познакомились с тем хирургом в аккурат за несколько часов до того, как и с самим товарищем Мухиным, когда принимали эшелон перед новосельем. С которого махнули в свадебное путешествие, под Вязьму…

— Он мировой мужик! — продолжал нахваливать его Женя. — От давления меня вылечил! Я пришёл было, думал, коньяку пропишет, или спирту по крайней мере. А он мне: «Не робей, лётчик! Вот комиссуют — спирту будет хоть залейся в техничке!». Как рукой сняло всё давление!

Мы сдержанно посмеялись, а я подумал, что шутки у Славы вполне себе хирургические. И не только. А ещё о том, что если такие звёзды зажигаются, значит, это кому-то нужно.

— Окся! Ёксель-моксель! Пришла — и стоит, как не родная, а⁈ Ну хоть заглянула бы, — выплыла из пристройки румяная и потная Зина, низко пригнувшись под притолокой. И напустилась на героического аса, — А ты чего ж не упредил⁈

— Не шуми, не шуми, Зинуша, — тот развёл руки и пошёл к ней, даже чуть присев, будто кур в курятник загоняя. — Вишь, разговор важный у меня с героями-врачами вышел. Как раз и собирался к тебе проводить!

Оксана спрятала лицо за моей спиной и фыркала там в кулак, видимо, опасаясь обидеть подругу. Лица на Ненашеве и Чарном как-то одновременно и закаменели, и натянулись — вот-вот лопнут.

— Привет, Зин! Мы в другой раз зайдём, извиняй — дел выше крыши, ещё вон рабочие места осматривать. Но после эшелона — железно! — я немыслимым усилием сдержал смех, глядя на то, как кривоногий в реглане пытался загнать обратно в подсобку нашу Зинаиду Ивановну.

— Да щас! После эшелона вас только к забору прислонить, чтоб спали стоя, — пробурчала Зина. Сдавая позиции! Отступая от Мухина! Ну, точно ас!..

— А чего это стоя-то? — не выдержав, вылезла из-за меня Оксана.

— А то вы лёжа не належались, ёксель-моксель! — фыркнула та.

— Ой, завидуй молча, говорю же! — отмахнулась жена.

— А ты заходи, поболтаем, подружка дорогая! Ещё посмотрим, кого завидки-то возьмут! — уже пропадая в дверях ударила последним козырем, интригой, Зина. Но Мухин при этих словах приосанился. Хотя в проём и зашёл не пригибаясь, покосившись на притолоку.

— Вижу же, не терпится. Давай так: осмотримся, если по твоим делам там всё в порядке — до прихода эшелона сбегаешь к ней? — предложил я жене, понимая, как тяжело было ей пребывать в такой недосказанности.

— Вот я же и говорю: лучший, самый лучший муж мне достался! — согласилась она, но так громко, что даже чекисты обернулись, а в кухне что-то с шумом упало. Не Мухин ли?

Внутри постройки были круче, чем снаружи.

Шесть линий с носилками, разделённые как и прежде: полостные отдельно, конечности отдельно. Над каждым из столов висели настоящие лампы! Да, пока не включенные, да, казавшиеся мне невозможно архаичными, но это был операционный свет! А на средних ещё видны были зеркальные лепестки, вроде тех, что ещё до нашего полёта придумали и сделали мастера Ненашева. Во как, «до полёта»… Будто не неделя неполная прошла, а две жизни. Хотя, событий было явно больше, чем на одну.

На полу были настелены трапики из брусков, решётки, по которым кровь стекала вниз, на бетонный, кажется, пол, уходящий с наклоном в одну сторону. Удобно, толково: снял решётки, помыл или там сжёг, прошёлся из брандспойта, потом хлорочкой — и снова всё стерильно. Ну, по меркам сорок первого.

Большие окна давали достаточно света, хоть и были от столов довольно далеко. Инструментальные столики стояли удобно. Каталки с кислородными баллонами! Даже это уже было! Вдоль стен стояли аптечные шкафы, крашеные белой краской, со стеклянными дверцами или просто стеллажи, и на них было полно препаратов и свёртков коричневой бумаги, в которых тут хранили такие же стерильные с поправкой на эпоху инструменты. И автоклавы, две штуки, больших! Вот это эволюция! Куда там старику Дарвину против народного комиссариата внутренних дел!

— Здоров, Вань. Что скажешь? — Саня Паньков подошёл неслышно.

— Привет, Саш. Великое дело сделали, вот что я скажу. Если надо кого-то конкретно в отчёте упомянуть — скажи. Спасибо вам огромное, — честно поблагодарил его я

— А конструктивно? — видно было, что ему приятно. Но профессиональная деформация, привычка никому не верить и добиваться правды у них была, как у лучших врачей, даже небритых и хромых с тростью, из сериалов будущего.

— Маск-сети, — толкнулась память.

— Чего? — уставился на меня лейтенант госбезопасности.

— Сетки, вроде авосек. Ячея мелкая, два на два сантиметра, ну, три на три — край. Лоскуты мешковины, ленточки, тряпки всякие поверх нашить. В рулон смотать, с краю положить. При опасности наружный край на шесты — и над зданием растянуть. Потом смотать, — я говорил отрывисто, продолжая изучать внутренности чудо-операционной.

— А откуда… — профдеформация чекиста из последних сил цеплялась за каждое слово.

— Само придумалось. Индивидуальные сетки же в двадцатых годах уже были? — неуёмная память подсунула какой-то старый ролик из интернета. Очень кстати. — А тут внутри тьма народу особо ценного, врачи, лекарства, на каждого-то не накинешь. Значит, надо прятать всех скопом, как мышей под веником!

— Под веником… — повторил ошарашенный Паньков.

— Ну, не под веником, неважно, где прятать! — даже рассердился я. — Ты смысл-то понял?

— Понял.

— Главное, чтоб, сверху когда смотришь, там прямых линий не было и углов. Пятна одни округлые. Я нарисую потом, — продолжала помогать память кадрами и фразами из того же ролика.

— Давай прям сейчас рисуй, — откуда он достал бумагу и карандаш, я не заметил, но примерно набросал рисунок «камуфляж», разной штриховкой обозначив разные цвета.

— Нам на медкомиссии похожие пятна показывали, — с недоверием поднял глаза от рисунка он.

— Бывает. Главное, что прямую линию издалека видно, а с таким пятном рядом стоять будешь — не заметишь. Ты у Тимофеева с Козыревым спроси, они в плане маскировки большие спецы, — кивнул я, проходя к столам.

— Я у товарища Мальцева спрошу, — пробурчал вслед Паньков.

Осмотром госпиталя я остался не то, что удовлетворён, а искренне обрадован. И, когда подошли Покровский, Ильина и Коркунов, поделился восторгом. Но, как часто бывает в жизни, вслед за одной полосой неминуемо приходит другая.

Вдали раздались пронзительные паровозные гудки.

— Готовность пятнадцать минут!