В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— Ты мне ведомых пугаешь, телепат, — произнёс Фенимор. — А если бы меня не было и здесь? Ушёл бы я уже если? У Мурада арсенал на полгода осады, знаешь же... Ты как влез-то, второй этаж, там можно, что ли?

— Стёкла же вынуты, а внизу лестница старая, крепкая, прямо в окно сунул.

Ох, блин, ну Шухарт! Не чаем ты отделаешься, жлобина, крохобор. Стёкла вынул, лестницу не прибрал.

— Здравствуйте, Семён Иваныч! — сказал тихо и радостно Хвост. Шугпшуйц выглядывал в коридор. — Вы его не слушайте, я мысли не умею читать!

Бубнилда, возьми, пожалуйста, всё, что я сейчас хочу сказать, уйди к себе и там громко проговори, попросил Фенимор. Мне некогда. Хорошо, сказал Бубнилда, исчезая с охапкой крика. Бубнилда мог замучить на пустом месте, но когда место было полное — на него можно и нужно было положиться.

— Здравствуйте, Федя, — спустившим шариком вышипнул Шугпшуйц. — Напугали, если честно. — Он перевёл дух.

— Надо «не напугался, а среагировал», — сказал Хвост наставительно. — Так у нас, при Беде, говорят... Я извиняюсь, в общем. Что же вы, Семён Иваныч, огонь жгли! Опасно это. Она же и на нейтралку бьёт метров на сто бывает. На тропе скубинской четыре человека в Предзонье сгорели, куряки.

— Я не знал, — коротко сказал Шугпшуйц.

— Уходить надо всем, — сказал Хвост. — А я так кино хотел посмотреть секретное. У меня допуск был, пять лет нельзя было за рубеж ездить, мне можно.

— А ты так и рвался за рубеж, — сказал Фенимор. — Семён, бери свои сумки и выходи. Одну сумку мне давай. Всё, мы здесь закончили. Ничего не трогай, ничего не выключай. Федя, пошёл вниз.

— А кино? — спросил Хвост искренне.

— Да, а как же?.. — спросил и Шугпшуйц про кино же, но с другим смыслом.

— Ты сам кино, по Майн Риду, — сказал Фенимор. — Семён, обесточим дом с улицы, никто ничего не увидит, не бойся. Давай, собирайся, писатель.

Шугпшуйц сразу же по полу втащил в коридорчик свои сумки. Стало просто невозможно тесно в коридорчике. Фенимор подпихнул разочарованного Хвоста к лестнице, выхватил у писателя одну сумку и охнул: как «углеватой» набита. Хвост уже здоровался внизу с Арсенгалиевыми, выражал радость и досаду одновременно. Стараясь не выронить собрание исторических документов и не грохнуться вслед, Фенимор спустился к ним. Увидев его лицо, Лиля и Мурад подались на выход из дома сразу, как паиньки-перворазники через «мухобоху» или разведанный умолимый «Рубик» (который «джян»). Фенимор вышел следом на крылечко, перехватил клетчатый мягкий гроб поудобней, дождался спускавшегося последним Шугпшуйца и уже открыл рот, сказать всем, куда идти и кто встретит, и чтобы не беспокоились, Беженск всё отплатит... как.

— Я забыл в столе дневник, последний том, — сказал Шугпшуйц, стопаря, будто врезавшись, и со стуком, будто тумбочку, опустил свою сумку на доски пола. Сказано было окончательно, безнадёжно, навсегда. Никуда без последнего тома дневника он не пойдёт, на пять минут без присмотра не оставит. И неважно. И это не подвиг. Это просто так.

Не возвращайся, выходя, успел подумать Фенимор, как Хвост, бывший налегке, метнулся наверх, и там, наверху, в сумраке, свернул налево, и исчез.

Фенимор бросил сумку. Начался голливудский ужастик. Федя, ты же трекер, ты же первый в мире, ты же головой своей законы оплатил, куда ж тебя... Герои разделяются, герои возвращаются, герои лезут в темноту, и там их ждут. «Я схожу на кисетом»... Разве это американское кино?

— Мурад, бери жену и этого, и не останавливаясь, — сказал Фенимор, начиная движение. Хвост наверху страшно и знакомо завизжал. Почему — неважно. И без никаких «вдруг завизжал». Всё ожидаемо. В Зоне удивляются только раз. — Женя Туранчокс ждёт вас у старого рынка сельского, ты знаешь, где, сам говорил, — повысив голос, чтобы быть слышным, продолжал Фенимор на фоне визга. — Меня не ждать. За мной не идти. Если хотите жить. Простой выбор. Писатель, пойдёшь за мной — застрелю. Ты понял меня? Или врезать тебе?

— Не бей меня, — ответил Шугпшуйц, у него прыгали губы, и он пулемётно моргал.

— Хорошо.

— Не просите меня-а-а, ше-е-еф! — закричал Хвост. Лиля закрыла рот рукой, а Мурад подхватил её, бросив свою сумку спортивную, и понёс прочь. О Шугпшуйце Фенимор больше не думал и не наблюдал за ним.

Загремели стулья, лязгнул масляно затвором засов, и дверь ударилась с размаху о стену так, что дом дрогнул. Дверь в Зону. Вперёд, трекер. Фенимор ускорился и оказался сразу на середине лестницы. Но ему не хватало больше секунды, он сознавал это, он из этого исходил. Всё было чисто ясно, Хвост заорал что-то про Симакова, хлопнула дверь и крик оборвался границей Зоны.

— Федя, стой! Не назад, Федя! — крикнул уже в пустоту Фенимор, врываясь в коридорчик и тормозя локтём52 в стену, но Хвост был в Зоне и его крики были отрезаны, и криков Фенимора он не услышал бы, даже если б слушал.

Фенимор, дыша, остановился в проёме двери в Зону, ещё на нейтралке, почти что ещё на Земле, ещё почти что живой. Яркость. Сощурился, спасая глаза. В комнату через окно било страшное, зелёное (цвет) от временно-пространственных палимпсестов солнце. Зелёные были и обои с синими самолётиками, книжный шкаф без стёкол справа, тахта под разверстым в Зону окном сияла изумрудным бельём, блистающе измятым и сверкающе испачканным ботинками прошлых и нынешних трекеров. Сиденьем на сиденье стояли также два стула, школьный столик, книжная полка, покосясь, висела на вылезших шурупах. Всё это было и важно, и неважно, — а «крыжу» мозг вычитал из видения, потому что она была очень страшная, злая ставшая похожей на огромного водянистого сверчка с тысячью усиков, налитого до краёв тысячеградусной прозрачностью, разящего морозной пылью (запах), и Фенимор знал, что там, за границей, если он выйдет в Зону, услышит, как «крыжа» тоненько-тоненько стрижёт, скрежещет и режет, и что вокруг неё на полметра пятно мороза минус сорок-пятьдесят, и надо в любом случае держаться правее, как можно правее. Поелику.

Иногда в помещениях или в сложных застройках границу Зоны почти видима глазами, — но только почти. Много условий для проявления, по влажности, по освещению, по температуре, по воздействию. И