В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

изящным движением мысленно поправляя несуществующие часы. Они с Бубнилдой в унисон захихикали и что-то там на экране пропустили. Ну да, третий труп, без головы, голова отдельно на подносе. Рвотная с фиолетовым сочащаяся на металл стола жидкость из обрубка шеи. Херова туча микроскопов и стеклянной посуды с каким-то мерзким мясом внутри вокруг на полках. Язов — уже в халате и в маске, брови вперёд из-под шапочки. И свет там был такой кислотный... И штинк стоял там кислотно-погребной, такой рокфор, такой блё де брес... Но желудок у генерала армии оказался будь здоров, держался он стойко, и был он вообще дед боевой, хоть и извинялся потом перед Горбачёвым в тюрьме по телевизору. Ну да в тюрьме легко извиняться.

— Вот это и попало на «ТВ-6», — сказал Шугпшуйц. — Это же министр обороны Язов, я прав?

— Да.

— А врач это кто?

— Скажем так, попробуй сам предположить, — сказал Свержин, подумав.

— Это Вяткин и есть?

— Я же ничего тебе не сказал? (Может, Шугпшуйц Львовича и найдёт, если он тут где-то под прикрытием обитает. Шугпшуйц нередко демонстрировал поистине детективную способность доставать людей. Об этом стали серьёзно поговаривать в Предзонье. И тут речь шла уже о репутации.)

— Я понял... — сказал Шугпшуйц и что-то записал — будто линию провёл в блокноте. Снова щелчок мышкой — Шугпшуйц держал её как пульт от телевизора.

Тут оператор вдруг показал на секунду, но очень крупно, потное лицо Свержина. Уже без противогаза.

— Ах ты, вот он я, вот ведь как попался, — аж крякнул Свержин. — Долбанный майор. Взял и спалил на весь свет.

— Этого по телевизору не было.

— Спасибо, Матушка, — сказал Свержин и по-бедовански перекрестился.

Длинный кадр — ряды полок с одинаковыми пятилитровыми медицинскими бутылями. Вязкая жидкость. Неизвестного цвета. Кажется, она была такой зеленоватой, переливалась... Крупно — пробки. Стеклянные притёртые пробки с ушком наверху.

— Это вот — то самое? — спросил Шугпшуйц, тормозя щелчком.

— «То самое» — что?

Было видно, что это Самый Главный Вопрос, заветный.

— «Стеллин студень»? — выговорил Шугпшуйц.

— Насколько мне известно — да.

— Спасибо! — сказал Шугпшуйц.

— Да пожалуйста. А ты не знаешь, кто его так назвал? Раньше он у нас тут назывался «божий холодец»50. И до сих пор кое-кто не отвык.

Шугпшуйц зарделся.

В общем-то, придушить писателя сейчас, а потом устроить взрыв «крыжки», вытащив честных свидетелей — Мурада и Лилю, не составляло никакого труда. Шугпшуйц со своими бумажками сгорит дотла, дом восстановится примерно за полгода, приходи смотри расследуй, никакая сходка не подкопается...

— Семён, больше ни с кем и никогда не говори об этом твоём «стеллином студне», — сказал Свержин-Фенимор. — Запись эту больше никому не показывай. Я не пугаю. Да и не предупреждаю, не в кино. Кто ты мне, кто я тебе. Я рассказываю. Полсотни моих знакомых, знаковых, умелых трекеров умерли из-за одних только слухов про живую воду. Некоторые, даже в Зону не войдя, страшной, нескорой смертью погибли. И это только те, кого я лично знал... И никто не смог добраться вот туда, — Фенимор показал на экран. — Выйти с выхода туда не сумел, во всяком случае. Ни один человек. — Фенимор помолчал. — Знай, но не используй.

— И до каких пор? — глядя в пол, спросил Шугпшуйц.

— До наступления этого вашего Братьевского «Полудня», — сказал Фенимор.

Шугпшуйц покусал губами язык. Потом щёлкнул мышкой.

— Дальше сразу другое место, с людьми. Где это?

Фенимор повернулся к экрану и удивился. Что, это потом они туда поехали? Зачем? А мы с Вяткиным в подземелье остались? Не помню. Да! Остались. Командир роты охраны нам спирту ещё наливал. И сам пил. Слава Кулинич, капитан. Сказал: шеф приказал вас с товарищем врачом пить заставить, и плакать не давать...

— Это уже без меня, но я знаю, где это, — сказал он. — Это «девяносто первая» площадка. Я там пол срочной проторчал в клубе. Пользовался врождёнными способностями... Это штаб... о, а это наш командир, верный сын партии и отец солдатам. Ё-моё, как же они все лебезят!

Это действительно было сразу видно, как все эти смелые ракетчики текут и расползаются перед министром обороны, в степени, в кубе, в шаре. Мелькали знакомые и полузнакомые лица, распущенные рты, отданные чести, подобострастные, почти мультяшные стойки. А Язов, похоже, и сам не знал, зачем он тут. Озирался, как конь, рычал, глядел очами. Мелькнули усы начальника санчасти капитан-майора51 Заграничного с каким-то журналом несения службы, как с подносом... Всё это сиятельное непотребство копошилось на экране ещё минут семь, просмотренных без вопросов и ответов, а потом пошла сплошная «видовая фильма» пятисекундными кадрами: штаб дивизиона, плац с выстроенным личным составом... Клуба всё нет и нет, и нет вообще. Вдруг — какая-то канцелярия и пожилой капитан Новожилов, в наручниках! Ого!

— Вот этого я не знал, — сказал Свержин. — Старика-то за что?

Язов, Житкур и — вот он! — Симаков, беседующие в сторонке. Кажется, в портале подъезда ЦИКЛа. Или это офицерская столовая? Симаков пытается держаться, как Житкур, по-строевому, но сильно. Чёрт, вот ведь тип, а. Как он мне пистолет отдал! Никогда бы не поверил. Вообще, он был, безусловно, пугало в части, но был один эпизод... Это летом было, я ещё с руками был, приехал папа на Десятку, последняя наша с ним встреча, 12 июня, и летел я в штаб получать увольнительную на три выходных в Капустин, как на полигоне было заведено. И вот в Парке Дружбы, в аллею на штаб сворачиваю через кусты, смотрю, блин, а навстречь идёт Симаков, уже меня заметил, и придётся мне его форсировать, как Днепр в сорок третьем, а чуть подальше за ним идёт какая-то пава штабная на сапожках с каблучками, не знал никогда, как её зовут, эту сержантиху. А вот так попасть Симакову под ноги — считай полчаса строевой подготовки обеспечено со вполне возможными нарядами в награду — если он не сочтёт тебя прилежным. Но так не хотелось перед бабой гнуться... В общем, прошёлся я строевым, конечно, и честь отдал с оттяжкой, — но без страсти, без мерзости, без аффекта. И жду, как сейчас начнётся: «Отрабатываем воинское приветствие, товарищ солдат; я иду в том направлении». И — не началось. То есть он