В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— На дворе жарю, естественно, мангал у меня в сарайке, — ответил Мурад. — Выношу, аккуратно жарю, дров море. Дым не видно, занавески да зеркала же кругом. А запах в Зону сносит, ветер-то туда.

— Часто жаришь? — спросил Фенимор, зная ответ. Вторник-суббота, как обычно. Как в Беженске, во дворе на Волжской.

Мурад и Лиля переглянулись.

— Ну раз, два в неделю, — сказал Мурад. — Как обычно, как всегда. При чём тут «крыжка»? Она в Зоне же. А мы тут.

— Аллах видит, и ты, Лиля видишь, — предупредил их Фенимор, — я ни слова грязным русским матом не сказал вам сейчас, друзья мои идиоты. Лиля не виновата, речь о тебе, Мурад, и про Шугпшуйца. А с теми, кто вас сюда заселял и инструктировал, я им поговорю, и им, и не только им.

— Чем поговоришь? — переспросила Лиля.

— Грязным русским матом, — сказал ей Мурад, переворачиваясь и садясь. — Вадим, беда какая-то от огня?

— За стеной у вас Беда, Беда-Матушка! — сказал Фенимор проникновенно. — А вы тут, как... Я не знаю, что теперь делать, ребята. То есть знаю. Та «крыжка», что у Скубино сидит, за сорок метров берёт человека с горящей сигаретой на нейтралке. На нейтралке, повторяю. Через обозначенную границу. А вы свою за полгода зарядили и озлобили так, что сейчас надо всем, не собирая барахла, уходить. Вы в каком году живёте, ребята? Девяносто четвёртый сколько лет назад был? Тринадцать лет, как Зона берёт людей на нейтралке! «Крыжки», «фалафели», «шопототамы» эти вонючие! Андрей и Альфия в городе? — обратился он к Лиле.

— Да, — сказала Лиля растеряно. — Андрюшка работает, Альфия в институте. Как уходить, Вадик, а радио?

— А я что могу поделать? — вопросил небо Фенимор. — Хорошо хоть сквозь стену она не плюнет. Но лопнет, выплеснется, взрыв, пожар! Сгорите же, как обычные люди на обычной Земле! Стыда не оберёшься, шёл трекер по городу и попал под машину. Кто приедет, кто тушить будет, как? Дом-то восстановится потом за год-другой, но а вы-то?

Как же я много говорю, подумал он.

— Вадим, уходить нельзя! — сказал Мурад. И тут же Фенимор заметил, что Лиля сжала губы в полосочку, и понял, что это — всё. Конец её доброму к нему отношению. И никуда она лично не уйдёт. Сгорит на посту.

— Мы никуда не уйдём, у нас радио, Вадик, — сказала она, вея инеем. — Эфира ждёт вся Зона. Всё Предзонье. Все люди.

Мурад покосился на неё, отложил тетрадку и сложил руки на коленях, поставил босые ноги аккуратно. Лиля стояла за столом, подобно отличнице на комсомольском собрании, и сквозь её ледяную уверенность в правоте комсомольского дела било пламя её же огненного сердца, в полторы «крыжки» мощностью.

Прекрати острячество, сказал Бубнилда. Всерьёз всё, ты ведь почуял «крыжку» издали, трекер, так что оставь свои жалкие хаханьки, выключи своё внутреннее остроумие. Много у тебя друзей?

Уже намного меньше, ответил Фенимор, и тем легче.

Сначала выведи их отсюда, потом облегчайся, сказал Бубнилда.

А вот тут ты прав, мон шер шиз.

— Лиля! — сказал Фенимор. — Лиля, спокойно. Послушай меня спокойно...

— Никто никуда не уходит, — сказала Лиля. — У нас эфир. Начинается в шестнадцать ноль-ноль. Мне нужно писать программу, потом готовить пищу, кормить вас. Если ты хочешь — уходи один.

— Лиля, у тебя в доме очень нестабильная и очень злая...

— Не у меня в доме, а у нас на FM-радиостанции, — сказала Лиля. Голос её жутко понизился, ушёл в хрип. — Дом бы я бросила, плевать на дом. Почему никто не сказал, что огонь нельзя? Ты — почему сейчас только сказал?

— Я не знал, я...

— Ты кто, Вадим, ты друг или нет? А ты? Ты муж или кто? Вы мужчины вообще?

— Лиля... — сказал Фенимор.

— Не Лиля я, а Лилия! Приходит тут и гонит из дома. Ай, крышка у него тут какая-то завелась вдруг. Не знал он до сих пор! Проведать друга времени у него не было! Ладно этот — сидит, молчит, ему в Зону нельзя, он этих гитик в глаза не видел. А ты-то, Вадим, такой весь «арно-о-о-ольд», весь в рейтинге с ног до головы ходишь, безлимитный трекер, агент Фенимор Купер, — ты почему так сейчас поступаешь? Приходишь ко мне, жалуешься мне! Убери отсюда эту крышку, раз разбираешься в гитиках своих, а радио будет работать, понятно, нет? А ты чего молчишь, объелся груш? Скажи своему другу! Решайте вопрос, мужчины, мне сетку писать надо. Не мешайте мне больше. Сломалось — чините.

Лиля села и стала яростно писать в тетрадке. Мурад, забыв про тапочки, прошлёпал по чистому линолеуму к Фенимору, толкнул его плечом, бормотнул уголком рта, и они вместе вышли на крыльцо.

В том сегменте нейтралки, где таилось «Радио Zona», с 30 декабря 1988 года стоял хмурый ветреный тёплый вечер, даже «занавески» трепались на нестихающем ветру, что дул здесь по часовой стрелке, то есть с юга и в Зону, и за забором справа, видимые с крыльца, изба, образы старых яблонь без единого яблочка, крыша летней кухни и настежь когда-то кем-то распахнутый сортира колыхались, словно от жара, хотя было градусов двадцать пять, не больше. Двор дома радиостанции чисто, не хуже пола в комнате Арсенгалиевых, подметён, даже свежие дрова в дровяном ящике выглядели мытыми. Ты же видел дрова, трекер. Но разве же сообразишь? К друзьям в гости идучи? К друзьям...

— Даже в голову ни разу не пришло, понимаешь, — сказал Мурад. — Мы в нейтралке, она в Зоне, стена, дверь закрыта, живём, не шумим.

— Надо уходить.

— Немыслимо! — сказал Мурад.

— Я не дам вам сгореть, — сказал Фенимор. Радиостанцию строили и маскировали больше года, все коммуникации были проведены точечно сюда, все деньги были потрачены. И все уже привыкли к ежедневным, корявым, но местным, нецензурным, родным эфирам. Слушали массово. И не только в Предзонье. С антенны, подвешенной в невесомости улицы Толбухина Радио Zona брало по Земле до Волгограда, прострелом же через Зону аж до Новоузенска в хороший день, и люди жадно слушали, описывали эфиры в ЖЖ, обсуждали их, пламенея, и не было равнодушных.