В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— 18.00 — 20.12. Дал в эфир полностью, без запикиваний. Вобенака такой в конце своим этим голосом говорит: «Вы умный человек, полковник, но в моё время я бы вас повесил на задворках, полковник. Не вас, как полковника, а вас, как депутата власти». Акцента у старика вообще уже нет.

5. Бюллютень43 о состоянии Толь Толича "Аниськина". Динамика положительная. Немцы молодцы. Позвонил в эфир сам Петрович, сказал, что очередные деньги от общества на Charitéplatz, 1 доставили ещё вчера. 20.12 — 20.15. Все надеются. И я надеемся.

6. С 20.15 — по заявкам. Поздравления, поминалки, приколы. Прямой эфир. Дозвонился каким-то образом какой-то ходила с Дороги Славы, спасибо Матушке. Сказал, что их шестеро от уважаемой артели, сидят вторые объективные под опушкой Шатуна, слушают пение и мат русалок. Поставил ему «За тех, кто в Зоне» в оригинале Макаревича с плёнки Петровича.

7. Прозвонки в эфир по воздуху были в 17.11 («Две Трубы»), в 17.45 (Музей ГЦП, от правого угла фасада, в видимости Воронки), в 18.01 (16 панель забора гаражного кооператива «Звезда», звонок был «реверс», но я тут же его в «VaveLab»44 перевернул и в эфир выдал запись — спецы просили подмоги, группа 3 человека, капитан Бык, попали в «вечность», но засту̀пились, по проводу, естественно, не дозванивались, а до меня вот дозвонились), и параллельно с ними в 18.02 звонок с внутреннего КПП «Палласовка», обычный, я выдал его в эфир в 18.30. И звонок в поздравлялку, о чём выше. Больше ничего не было.

Это было по радио. (Та горелая «Omnia» отлично работала после ремонта, кстати.) С Земли частоту опять не глушили. Нужно выяснить, почему, что там за процессы происходят, что нас то глушат, то не глушат.

Группа Лёши «Гималая» (артельщики Петровича), видимо, с выхода не выйдет. Месяц прошёл. Туранчокс мне только что рассказал, как их искали. По согласованному маршруту никаких следов, вешки на местах, две необходимые45 гитики (обе милостивые) не разряжены, ни одной свежей риски на тропе. Самые страшное дело — когда на чистом треке на десятичасовом выходе без следа ходилы канут. Велика Матушка, но неисповедимы её пути. И это верно. Но мы и сами хороши. Ох, как мы сами хороши!

Я подвожу к тому, почему вчера ничего не записал в молескин и почему я записываю запись за сегодня в мэрии, и нет эфира. Потому что кое-что случилось. Вчера ко мне пришёл Фенимор. Почему? Потому что мне привезли позавчера (я об этом позавчера писал) вместе с починенным процессором тот диск. И я позавчера позвонил Вадиму и рассказал об этом диске, что он у меня. И он, как бы, сразу и пришёл, вчера утром.

Машину свою оставил где-то, и пешочком-пешочком по нейтралке, а не как король обычно из Зоны на своём Барбосе, подвалил ко мне сюда. Доверяют мне уже даже самые «арнольды», самые старожильные старожилы в Зоне. Это приятно.

Мы просмотрели диск и поговорили. Кассеты 84 и 85.

Но просидел он не просто так, а с приключениями, и не очень весёлыми.

Опишу позднее отдельно. (...)

ГЛАВА 4

Мурад с Лилей отстали только после того как Вадим поклялся вечной жизнью Петровича, что ночует нынче у них, и что съест он весь шашлык, и что они поболтают и песни попоют как встарь на Волжской, и что он любит их, и что на все вопросы Сёмы Вадим ответит как паинька обязательно и без писка, и, стало быть, погонщик и надзиратель в лице Лили ему не нужен, хотя он любит её и хочет её, и ай, Мурад, не режь меня своим чеченским, или какой он там у тебя, кинжалом. Нет, правда не нужен. Нет, не надо меня убивать и грабить. Да, буквально на все вопросы. Лилька, не щипайся! Мурад!

Мурад всё равно намекнул, что-де верит гостю, как самому себе, но именно поэтому посидит у выхода на солнышке, погреет лысину, посторожит, чтобы не сбежал гостенёк в своих зимних шмотках, а Лиля чмокнула Вадима в щёчку и ещё более нежно стёрла помаду. Они были рады, и это было хорошо, и Вадим несказанно был рад видеть их, своих друзей и когда-то — некоторое время — свою вторую семью. А слово «шашлык» в тот момент — на радостях — Вадим пропустил мимо ушей совершенно. Как самый последний позорный магацитл, альпиняга, турист, спустившийся с гор Зону покорять.

— Ну, писатель, ты друзей моих и выдрессировал! — отдышавшись, сказал Вадим Шугпшуйцу, с осуждением, но и с удивлением тоже, и, в общем, весело. — Как они за тебя.

— Неправда, — возразил Шугпшуйц, насупясь. — Не подговаривал!

— Да ладно, я же ничего. Наоборот, Мурад с твоей радиостанцией прямо ожил весь, а уж Лиля!.. Хорошее дело вы сделали. — Вадим махнул рукой. — Ладно. Удивляй меня дальше. Как там? «С тобою я словоохотлив», и так далее.

Шугпшуйц без суеты, но быстро прибирался на своём писательском письменном столе, протирал пузатый монитор, сметал со стола в магазинный пакет хлебные огрызки, пыльные пустые пакеты MRE, съеденные не меньше чем наполовину фломастеры и ручки, еле отодвигал своё антикварное кресло (притараненное, как слышал Свержин, ребятами из тёть Алисиной артели в благодарность за спасение46 — нашли ребята в каком-то подвале в Зоне это кресло и притащили), придвигал кресло на колёсиках для Свержина, выключал один компьютер, перетыкал монитор в другой, включал этот другой, шумно сопел, пыхтел, вытирал нос подвернувшейся бумагой, — Шугпшуйц всё-таки не по-беженски был жирен и неуклюж, неуклюж не обаятельно, как Вяткин, например, или Туранчокс, а — как бельмо на глазу. Магацитл по всем параметрам, ну что ты сделаешь.

Наверное, поэтому мы с ним все и разговариваем, подумал Вадим. Столько лет — и не наш. Случайный попутчик в поезде. А разумом и чуйкой мы его вдоль и поперёк проверили. Именно потому, что не наш. Для души поболтать — и без обязательств, и без опаски.

Уникальный персонаж, согласился вдруг Бубнилда. Как все мы тут, кто жив.

Ты-то зачем вылез? — поразился Вадим.

— Что-что? — переспросил Шугпшуйц.

— Что — «что»? — спросил Вадим.

— Да ты что-то сказал, — объяснил Шугпшуйц, внимательно глядя внутрь набитого пакета, словно бы сомневался, не зря ли он всё это выбрасывает.

— Что?

— Да я не понял, вот и переспросил.

А ещё он никогда и ничему не