В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

ему надо отдать — не уничтожил объект со свидетелями, — и не стал врать, что такая мысль была у него. Но только ли из жалости к ни в чём не повинным и очень смелым ловцам безголовых ефрейторов не уничтожил? Нет.

Он видит только выгоду. Я ошибся. Это сейчас в нём характер бродит под адреналином. Пока идёт бой. Поэтому он и солдата так смело вооружил, нестандартно, как в бою, как собрата по оружию. Когда адреналин схлынет, останется только выгода, и подполковник сломается. И наломает. Плевать ему на мои посулы. И на угрозы мои ему тоже плевать. Он умён и смел, но для своего уровня. Не для уровня живых мертвецов.

Моего уровня, впервые подумал Житкур.

С Симаковым, стало быть, решено. Перевербовка или уничтожение. Теперь обдумаем Язова. Этот может наломать всерьёз. Оскорбился, как школьница, и, что в разы хуже, не понимает, что происходит... и не должен понять, сусликов и ефрейтора Хвостова мы показывать ему не будем... Но с этим непониманием он больше натопчет, чем поможет скрыть, даже если ему сам Горбачёв прикажет. У них там ЦК, у них там коллегиально, у них там кланы и паханы... И эмоции. Кашлять ему на протокол «Паслён», он был «за», пока его не касалось лично, пока ему было плевать на какие-то допотопные секретные объекты. Он не наш. (Самое лучшее было бы сейчас сунуть Язову маршала наконец, как псу в пасть палку, — и не посоветовать ли сегодня же Горбачёву это провернуть? Чёрт, что это я такое сейчас подумал? Но это хорошая мысль.) Язов не наш, и пора включать соответствующий уровень защиты. Восемнадцатый «Паслён». Напугать. И нет никакого Язова. Значит, нужны ещё люди. Ничего тут не поделать, нужны. Хотя бы двое. Хотя бы один. Кто? И его осенило. Да вот же он! Симаков. Сразу же сложилась в голове картина. Мозаика Ломоносова.

Параллельно же сложилась в начале коридора и поплыла к ним, теснимая с тылу ефрейтором Орешкиным секретчица Галубина, высокая, полная, стройная, младший сержант. Икры ядрятся, на грудях сияет ромбик... Андропов был свой и быстро умер, Черненке вообще ничего так и не рассказали, но сейчас события поскачут. Язов — не Соколов: генерал не маршал. Приход мотовоза с неправильными людьми тому факт. Об любой заклад бьюсь: он завтра же явится лично искать меня, возомнившего о себе хама, и выбивать мне, сукину сыну, бубну. Никакой Горбачёв не остановит. И что тут такое вообще, в его, как он полагает, огороде произрастает, и нет ли тут чего-нибудь интересненького. Полезненького. Козырненького.

Но это не его огород.

Откупориваем «Паслён-восемнадцать». И министры сыты, и — кстати — Зубарёвы целы. Андрей Витальевич, вы гений.

А ты, товарищ военный чекист, подполковник Симаков Сергей Сергеевич, капитан Кассий ты Колхаун «девяносто первой» площадки, не надеюсь я на это, но прими ты правильное решение. Оно определит тебе жизнь. Определит и её продолжительность. Христом тебя богом молю. Избавь меня от греха, хоть и готов я к нему. А чтобы ты в ближайшие сорок восемь часов ничего мне не испортил, возьму-ка я тебя с собой прямо сейчас. Личным приказом верховного главнокомандующего. А там мы на тебя посмотрим. Вертикально или горизонтально.

Ну, что ж, работаем. Пятнадцать сорок одна.

— Сергей Сергеевич! здравствуйте! — мурлыкнула товарищ старший сержант, надвинувшись снизу. — А это кто? Здравствуйте, капитан! Меня зовут Люда.

— Младший сержант Галубина, смирно, — сказал Симаков спокойно-страшно.

— Ой... Я-а-а! — как минимум с десятью интонациями молвила ст. сержант Галубина. Встав «смирно» с тридцатью смыслами, выраженными одним движением сложно колыхнувшейся сомы.

Но Симакову было, разумеется, не до прелести танцующих женщин и чайных клиперов.

— Слушай мою команду. Секретную комнату связи открыть!

В эту самую минуту этого же числа этого же месяца ровно семнадцать лет спустя, Вадим Свержин сидел в баре мэра Беженска Николая Николаевича Петровича и думал обо всём этом сразу, то есть, ни о чём конкретно, но — вспоминал былое, что обычно себе запрещал. Он только что поговорил по телефону с писателем Шугпшуйцем, забавным восторженным и постепенно превращающимся в местного любимца толстяком, и тот подтвердил: видеозапись с ним, Свержиным, а также с Язовым и инопланетными трупами действительно существует, и её, запись, ему, Шугпшуйцу, наконец, доставили, и он её (запись) уже пять раз посмотрел и сделал восемь копий этой Записи, и пламенел Шугпшуйц энтузиазмом, и, кажется, считал, что уже раскрыл Главную Тайну Беды. Свержин, в отрезанном прошлом Верная Рука, а теперь, как это ни смешно, Фенимор, именитый трекер-старожил, никак не мог понять, почему он согласился завтра явиться к Шугпшуйцу, туда, к ним, на «Радио Zona», на нейтралку, в тайное место, посмотреть запись и непременно прокомментировать её.

Говорить правду Свержин, разумеется, не собирался. Запись, конечно, была подлинной, Свержин превосходно помнил — когда позволял Бубнилде открывать воспоминания до 1 марта 1990 года — потного майора с видеомагнитофоном «Электроника»38 (показавшимся тогда чудом чудным, что, между прочим, любопытно, поскольку настоящее чудо чудное, безголовое, Свержин уже сутки, к тому моменту как, и видел, и осязал, и обонял), и помнил красного, как варёный рак, Язова, и бледного, как ефрейтор, Симакова, и спокойного, как удав, шефа, и ошарашенных пацанов роты охраны, вооружённых почему-то экзотическими ППШ, и холод в мертвецкой помнил, и тяжесть пустого огнемёта, и зеленоватую кожу голых дядь Юрьивечивых инопланетян, и даже узор на туалетной плитке, которой было обделано сплошь всё в казематах «Паслёна-18» помнил. (Удивительно было только, что Житкур позволил записи записаться, обычно при нём и телефоны не работали, если он не хотел; Ватсон, жуткий меломан, исстрадался в самом начале по своим любимым «Дип пёрпл», изнылся до такой степени, что Житкур, остервенев, позвонил по «вертушке», и через неделю в бункер доставили проигрыватель с колонками и пачку новеньких пластинок — и «Дип Пёрпл», и «Пинк Флойд», и почему-то «Аквариум». Вот проигрыватель работал всегда.) Но и плести очередную легенду о тайнах Беды-Матушки Свержин не собирался тоже. В нём жило определённое чувство гордости, что от него ни единой легенды по рукам не пошло. Все эти «инопланетяне живут», «в живых останется только один», «Стругацкие всё знают, но не говорят», «Беда милостива», «мы, бедоване, новые люди», и всё подобное остальное. Это не от него.

И ведь не то чтобы он «продолжал исполнять приказ». Это была личная потребность не плодить дерьма, раз уж не можешь источать благовест. И немалая толика суеверия. Шефа воочию