В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

небес, а у нас давненько всё приопустилось», Миша Кристи открывал тупым ножом консервы и вываливал их в горячую гречку, а Ленин полировал в замшевом мешочке шарики из оргстекла для вживления в член. (Дело было моднейшее, благородное, технологии были самые передовые, боли пацаны не боятся, а результаты (по отзывам и письмам с воли) достигались пантагрюэлевские и даже распутинские. «Ни одна баба после тебя никого больше не захочет». Пилягин поставил себе пару шаров уже здесь, в госпитале, благо анальгина, стрептоцида и спирта для профессиональной дезинфекции и анестезии достать было раз плюнуть. Нге тоже хотел, но ему было нельзя объективно, по болезни.)

Лёха допел частушки, начал «Костёр», но расхотел, уместил гитару, не звякая и не стуча, между столом и посудным шкафом, закурил и отломил от тоста кусочек, пожевать, куря. Он был, как и остальные, в синей свежеподшитой пижаме, худощавый, среднего роста, жилистый парень двадцати двух лет, с длинноватым лицом, чернявый, с идущими ему смоляными усиками и с уже к обеду чернеющим щетинкой большим подбородком. Ленин был человек квадратный, основательный, пролетарский, но незлобивый, очень немногословный и от скуки начитанный. Нге был вертлявая шпана по сути, да ещё и озверевшая в ракетных казематах, но и его инфекция его обычный надрыв на нервяке осадила до приличных величин, и уклад изолятора он сразу просёк, и неожиданно встреченному старому знакомцу Ленину был рад, и посему расслаблен был Нге, старался попусту не бычить, осознанно сдерживаться, разговоры говорить степенно, словом — комфортно выздоравливать в тональности, созданной и поддерживаемой подуставших от казармы Лёхой и Лениным. Вообще-то атмосфера спокойствия и необременительного равенства всех перед всеми, царившая в изоляторе, Нге даже и нравилась, хотя он, не мутя воду в целом, полагал себя обязанным ежечасно напоминать Мише Кристи, что госпиталь скоро кончится, и вот тогда Миша поймёт, что такое служба, и повесится непременно и поделом.

Прилуцкий служил на «двойке» в экипаже секретной-пересекретной пусковой 2К12М3А и хапанул в чипке сальмоноллёзу. Ленин после учебки в Подмосковье угодил в радиообеспечение Штаба полигона, и в госпитале мощно отсыпался, благословляя свой нечаянный нежданный грипп. Нге, мочеполовой страдалец, был вывезен воздухом с какой-то непонятной «точки», про которую даже объяснить не мог, где, б**, она, и зачем, и где он, Нге, с призыва сидел под землёй в роте охраны, натурально заживо гния, и небо, б**, увидел здесь впервые чуть ли не за десять месяцев.

Миша Кристи на второй этаж с желтухой приехал прямо из карантина «двойки Новой», не успевши даже переодеться в форму.

Условно стукнул в дверь Пилягин, его впустили. Он сел на свою законную табуретку, сказал: «Кристи, чайник кипятни» и выложил на стол намертво завязанный мутный целлофановый пакетик с пачечкой индийского чая внутри. «О, — сказал Нге, — *****сь. У кого нгашёл?» — «Побелку потрошнул, — свободно сказал Пилягин, наклонился, послюнил палец и стёр с белого резинового носка разношенной кеды какую-то соринку. — Сидит в подсобке, сука, диаграмму годовой заболеваемости рисует и чай пьёт, падла». — «Вложит же, Санёк, — заметил Ленин. — А у него наша нычка». «Кого вложит, меня? — удивился Пилягин. — Кому?» — «Тоже верно...»

Миша Кристи поставил на плиту горячий чайник. Пилягин закурил. «Сколько дней ты полируешь, Ромыч?» — спросил он, ловя языком на губе табачинку и сплёвывая её. «Третий сегодня», — ответил Ленин. «Ещё четыре дня надо, — авторитетно сказал Пилягин. — Неделя минимум. Потом ещё пару дней во рту покатаешь, потом на сутки в пузырёк со спиртом, и п****ц. К операции готов». — «Главное, чтобы не выписали». — «У тебя двадцать один день верный, не ссы, черпала, — сказал Пилягин авторитетно. — Кристи, дай-ка мне бутер, метнись».

— Да тормози ты, Санёк, сейчас все вместе заточим нормас, не мешай гусю мешать, — без нажима и по правилам сказал Лёха, Мишу опекавший. Ему глянулся мелкий плохо развитый гусила, ухаживал за ним Лёха, когда Миша кончался от боли и озноба, и как-то прикипел опытный солдат к гражданскому пацану.

Пилягин спорить не стал, махнул отбой Мише. Чайник, и без того горячий, закипел. Лёха загасил окурок в крышечке от банки, разодрал целлофан и пачку, и высыпал чай в чайник. Запахло ещё жарче в раздаточной, уюта резко прибавилось. Было около одиннадцати, плюс-минус. Метровые кирпичные стены не пропускали никаких звуков с улицы. Всё было почти готово, все закурили и выкурили, и чай поспел, и стало готово всё.

Поставили кашу, густо перемешанную с рыбой, на стол, распределили поровну сметанные тосты, разлили в пластмассовые серо-голубые стаканы чай, разобрали из миски куски сахара, сдвинулись. Тарелки потом мыть припахивать Мишу не хотелось, пацан только из дома, ещё и присягу не принял, и только что чуть не умер на***, и настрой общий был благостным, гражданским каким-то, каким-то чеховским, человечным, завтра Новый год, для четверых из пяти дембельский, еда горячая пахнет, поэтому Прилуцкий стопку приготовленных тарелок, привстав, убрал в шкаф и запустил ложку прямо в кастрюлю. За ним ударили ложками в кастрюлю и все.

Заточили исключительно всласть. Это было исключительно очень вкусно и исключительно хорошо. Мишина дешёвая колбаса, словно с плаката о ленточных червях сошедшая, никого не заинтересовала, как и жуткой твёрдости конопатые яблоки, — отложили до завтра, и Миша убрал всё обратно в посылочный ящик. Не пропадёт. Пили чай, оставшийся хлеб поливая деликатно по очереди помалу сгущёнкой из дуплетно пробитой банки.

Удовлетворённый, Лёха прополоскал рот остатком чая и взял гитару, тренькнул «соль-соль-ля» из Deep Purple (ещё он умел играть начало «Лестницы в небо» один-в-один), но продолжать не стал, закурил, поставив локти на обечайку; закурили один за другим и все остальные сытые советские воины. Ленин опять взялся за свои чётки в мешочке, крутил, щурясь от дыма. «Лёха, а ты так и нге решил?» — спросил Нге, наблюдая за мешочком. «Не, на фиг, — сказал Лёха, дуя дымом в потолок. — Мне и так ***бца. А потом, ты прикинь, мы с отцом по субботам в парилку обязательно. И тут я такой, с концом, как кукуруза. И что я ему скажу? Не, обойдусь». — «Ну смотри, — сказал Нге заботливо. — Пока в госпитале». — «Я первый шар поставил вообще в степи, в палатке, — заметил Пилягин. — Прямо на базе ликвидации, в августе. Сегодня поставил, а завтра, *****, подрыв у нас первый. Тут, прикиньте, Гутников бегает, американцы толпами в своих куртофанах ходят. Мы как лошади свадебные.