В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

хотел? — спросил Нге. Не спросить он не мог, хотя и постарался, чтобы вопрос прозвучал не очень обидно, без напора. Ленин и Миша подняли головы и уставились на Лёху. Тот открыл глаза и хмыкнул.

— То есть, жене за щеку давать западло? — спросил он. — Ты это хочешь сказать, Гена?

— Ну, я нге знаю, — сказал Нге, завозившись на стуле. — Как-то не очень вроде. Я бы своей нге стал лично. Она же потом детей будет целовать... Меня целовать... Как так?

Лёха притушил окурок в чае и бросил его в консервную банку. Курили все, но банка была почти пустой: добивали «астру» до губы.

— А ты, Нге, значит, надеешься нетронутую найти, — сказал Лёха спокойно. — Твоя-то, естественно, будет «це» со всех сторон... Ну, удачи тебе. Только вот что скажу, Нге: прикинь, все женщины, с кем я был, брали в рот, все абсолютно. Никто не отказался, типа, я не такая, как же я замуж потом, детей целовать... Если даже в одном месте жена твоя «це», то в других... Просто ты не узнаешь никогда. — Он закурил. — Нормальный это секс между мужчиной и женщиной, короче. Такое моё мнение. И нех*** париться. Бесполезно.

Нге, покрасневший, открыл было рот, — но передумал и закрыл, но все поняли, что он хотел ответить, продолжив Лёхину логику, и поняли, почему не стал. В делах интимных до промеж ушей кастрюлей договориться даже между приятелями — раз плюнуть, тем более, о жёнах или невестах, наличествующих или бывших. А уж подвергнуть пацанскую честь прилюдно сомнению, лизал он там, не лизал... Опасно.

А потом — Киев не Саратов, тем более не Энгельс, Лёха может и правым оказаться, вон, три года назад ещё видели вы на девчонках такие юбки, какие теперь все носят? Без лифчиков летом каждая вторая. Может, и с женой это уже не это... не западло. Просто не везде дошло ещё. Говорят, в больших городах уже и видеосалоны с порнухой есть. «Детям до шестнадцати», но есть. Мультики, кино, потом детей гонят — и порнуха.

— Так, Лёха, я так и не понял, а почему не женились-то, ну, чего она тебя бортанула? Накосячил малёхо? — спросил Ленин, с определённой неловкостью корректируя тему.

— Пацаны, я до сих пор не врубаюсь. В натуре. Мне, когда я с ней был, в натуре никто не нужен был, палить ей меня было не на ком. Не было никого. Если ей кто-то про меня чего на******, то, говорю же, Ленка — умница, не стала бы втихую бычиться, она бы меня сразу же спросила, и мы бы всё выяснили. Рассказывал же, она свою любимую подругу при всех за волосы из-за вранья про меня... Кароч. Всё на мази было, отец её из Припяти специально приехал с расчистки на свадьбу дочери, кольца я купил, всё. На работе добазарился на отпуск. Хотели в Адлер, там знакомые... И вдруг они приходят к нам вечером, её мама с отцом, и базарят, что свадьбы не будет, что Лена с другим, оказывается, расписалась уже, они сами только что узнали... — Лёха сморщился. — Они всё это базарят, главное, мама её плачет, а я сижу, как мудак, и мне перед ними самими стыдно, аж в глазах темно. Всё бы ей простил, вот этого не могу, что она своих же родаков так унизила. Что сама прийти, сказать... забоялась.

— А потом? Ты её видал? — спросил Ленин, помолчав.

— Видал, конечно. Я сразу пошёл разбираться. Блин, мы же с ней, накануне буквально, дня за три, пилились у неё полдня! И ни слова, ни полслова. Прощалась, оказывается. Так и сказала. «Я с тобой прощалась».

— А мужу-то е******к начистил, хоть? — спросил Нге.

Лёха закрутил головой.

— Там вообще, пацаны, отдельно! Он инвалид, почти колясочник оказался. Андрюша... Я хотел разобраться, естественно! Думаю, *** с ним, бывает, за невесту надо драться, баба есть баба, какая она ни умная. Спорола х****, ладно. Отобью своё. Убью нах. Пробил адрес, пошёл. Она на па̀рах, я знал. Звоню в дверь, открывает такой хроник на костылях, на локтях с упором такие которые, стоит, смотрит на меня. В клетчатой рубашке такой... Я: «Андрея можно?» А он: «Это я. Вы, наверное, Алексей?» И кольцо обручальное. — Лёха закурил. — Разобрался, *****, в общем... Что тут сделаешь? Повернулся и ушёл. Я с ней потом говорил когда, только одно и хотел понять: ты же без пилева, говорю, день прожить не можешь, из-за стола меня при всех уводила на чердак, как ты с ним будешь, чем он тебя купил, объясни... — Лёха помял пальцами глаза. — «Он добрый», — передразнил он. — И всех объяснений... Добрый он, сука...

Стукнули правильно в дверь, Ленин открыл. Вошёл Пилягин, придерживая что-то за пазухой пижамы.

— Всё путём, Санёк? — спросил Нге.

— Вообще з***сь, — сказал Пилягин. — Так, Кристи, отбой. Утром кастрюлю помоешь. Давай, докуривай, и топай. Съе*****, сказано.

Миша Кристи встал и посмотрел на Прилуцкого. Тот улыбался в свои усики.

— Давай-давай, воин, отбой в ракетных войсках, не тормози, — беззлобно, но окончательно сказал Пилягин, усаживаясь. Миша выбросил в ведро окурки из крышечки, сполоснул свой стакан, взял свой ящик и ушёл. Пилягин запер за ним и достал из-за пазухи двухсотграммовую медицинскую баночку с резиновой крышкой, наполненную на три четверти.

— Опа, — сказал Ленин.

— Опаньки! — сказал Прилуцкий, придвигаясь к столу. — Ты, Санёк, как мысли прочёл. В натуре, братан. Ну, блин, в жилу.

Пилягин кивнул и занялся разливанием и разведением. Ленин спрятал свои шары. Лёха набрал из крана и поставил полный чайник на плиту. Нге ударил в ладоши. Было ровно без десяти полночь по московскому времени на полигоне.

— А у нас с пацанами по жребию пришлось разыгрывать ******** одну, — сказал вдруг Ленин. Тема с женитьбой и последовавшее предыдущее его задела за живое, и он, человек скрытный, серьёзный, заговорил. — Нге, помнишь Герасима с Большой Горной? Футболист, из второго класса от нас в ДСШ ушёл?

— Нгу да, помню. Очкарик такой, — сказал принюхивающийся Нге. — Ты про что вообще — «жребий», «разыгрывать»?

— Ты от нас тогда в Энгельс переехал, никого из этих пацанов не знаешь, кроме Герасима. Мы, короче, пёрли позапрошлым летом одноклассницу одну, новенькую. Без насилия, *** буду, пацаны,