В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

сама далась. После дискотеки раз. Прямо сразу на хор, сама. Ну, поддатая, но сама. Бросил её там кто-то, откуда она приехала... И в подвал к нам сама потом ходила. Помнишь подвал? — Нге заулыбался мелко. — Недели две, короче, отвязывались, прямо с утра в подвал — и до упора. Филя такая, Филимонова.

— Нге помню, нге, — сказал Нге.

— Да не суть, говорю же, ты там и так никого не знал, а она вообще новенькая.

— Погоди, пацаны, вы чё, вы вообще про что тут? — спросил очень удивлённый Пилягин. Спирт выдыхался, про него забыли.

— Про женщин мы, Саня, про женщин, — сказал Прилуцкий. — Про баб.

— Короче, *******, пацаны, — сказал Пилягин. — Давай завязывайте тьму нагонять. Давайте вдарим, и спать, чтобы без залёта. Завтра Новый год, *********** ещё.

Было двадцать три пятьдесят две шестнадцать.

— В рот, во все дыры, все дела, — сказал Ленин. Теперь его было не остановить, оставшиеся две минуты он был твёрдо намерен потратить на исповедь. — А потом — родаки её выкупили. Как — не знаю. Сама она, что ли, сдалась? Наверняка. Взяли за жэпэо её, короче, потащили к врачу, освидетельствование, травмы, там порвано, тут синяк, пиши заявление на изнасилование — и она, короче, стала всех нас родакам сдавать поимённо. — Даже Пилягин поставил свой спирт на стол, слушая. — И папаша её, продума̀н, инженер, сука, пошёл не в ментовку, а по адресам. И каждому — при родителях — или групповуха, по полной, садитесь все, или женитесь один кто хотите, плюс ещё типа свадьба за наш счёт, плюс собирайте на кооператив на её имя...

— И вы кинули? — спросил поражённый, как и Пилягин с Нге, Лёха. Нге вообще пасть разинул.

— Ага. А варианты какие? Разыграли... На спичках, на том же подвале, где её дрючили. И вот Герасиму выпало счастье. — Ленин кивнул Нге, а тот ошалело покивал головой, вот же, блин, как знакомый попал, блин, кто бы думал. — Он после жребия сначала в отказ, ну тут уж пришлось ему объяснить, что терять-то никому нечего, изуродуем. Вытащил — паши.

— И что, и женился? И нга свадьбе ты был? — спросил Нге.

— Все были, все пошли, — сказал Ленин. — Не посмеяться — поддержать, пацаны. Мы Герасиму, короче, сказали: следи, сейчас она будет пытаться от тебя залететь, а ты терпи, не тронь её, чтоб без детей. Её же освидетельствовали, папаша её, сучара, не сообразил, — не беременная. Ну вот... Следи, сказали, живи отдельно, а осенью в армию, а через год подашь на развод, и п*****. Денег, правда, жалко, но сами виноваты, связались с крысой такой... Хотя — почему крыса-то? Баба.

— И хату ей купили? — спросил Пилягин. И потянулся выключить плиту: чайник закипел. И выключил. Чайник бурлил, поплёвывал. Пилягина очень беспокоило, что заплатили такой.

— Мы...

Двадцать три пятьдесят четыре десять тридцать двенадцать восемьдесят восемь.

Над территорией, которую Беда пожелала считать своей, вспыхнули в чистом морозном небе несколько сотен светящихся разновеликих колец (для одних), дисков (для других), звёзд (для третьих, и так далее), знаменующих начало Зарницы и оной управляющих. Но Прилуцкий, Олин, Пилягин и Ежов их не увидели, как и многие, впрочем, сидевшие в домах, потому что всё стеклянное, что было в городе и окрестностях, в тот же миг вспыхнуло собственным светом. В том числе и оконное стекло в «раздатке» на втором этаже инфекционного отделения капустинского гарнизонного госпиталя62 Ленина 16.

Ленин успел осечься, и все четверо успели повернуть головы к неоново пылающему окну. Последним, что они услышали, было несколько сонных вскриков разбуженных больных. Сразу несколько человек хором, так громко, что это было слышно и в «раздатке», проорали по палатам спросонок: «Свет погаси, э!»

Потом лишь звякнули струны упавшей гитары, щёлкнул о кафель стакан ребром донышка, коротко покатился, — и стало тихо на втором этаже, и не доносилось ниоткуда ни звука, и окна горели ровным синим газовым пламенем, а через пару минут двойную дверь на этаж очень тихо отперли отмычкой и медленно специальной фарфоровой палочкой63 толкнули, открыв одну створку настежь. В коридор этажа заглянул трекер Гриня Платонихин в жёлтой хоккейной каске поверх вязаной полосатой шапочки, заглянул и замер, слушая и глядя.

— Ну, что навскидку? — через полминуты, пряча отмычку и щуп-пестик в один из карманов на самодельном жилете, ясным шёпотом спросил стоящий за спиной Грини трекер Мавр, ведущий.

— Пусто, Валер. По воздуху чисто выглядит. Жарко.

— Светло?

— Светло. Лампы горят.

— А что слышно?

У Мавра был не очень хороший слух, это был его единственный профессиональный недостаток (куда как с добром компенсированный чутьём, выносливостью и врождённой ксенофилией). Слушал предстоящие им локали всегда Гриня.

— Только отопление работает слышу. Вода в трубах.

— Тихо вошёл, и стоп.

Гриня вышагнул на середину коридора, медленно опустился на корточки. Мавр просунул в коридор обе руки, поводил ими по воздуху, ища токи, ничего не почуял, вошёл и, прижимая локтем к боку «ремор»64, тоже сел на корточки.

— Подумаем, — тихо сказал он сам себе. — По-па-сём...

— Что-то слышу, — прошептал Гриня. — Что-то проявилось. Кто-то говорит.

Мавр расслышал сразу: какой-то голос, как из радиоточки, по громкости тихо, но явственно, напористо что-то повторял. Слова не разбирались. Кого-то звали что ли... Женщина.

— Что думаешь? — спросил Мавр.

— Как радио. Или как по телефону, — сказал Гриня. — Женщина.

Мавр кивнул.

— Учишься помалу... И чисто здесь, ты секи, — сказал он. — Как только что от********ли. Полы, всё вообще. И сам корпус, — он поискал слово, — не постарел как будто. Тубик видел? Весь облупился. А тут даже не пыльно. — Он мазнул пальцами по линолеуму. — В натуре, как сегодня помыто.

— Зачем нам сюда? Я бы лучше тубик сегодня провесил, Валер, — сказал Гриня. — Здесь напряжно очень. Давит. И жарко. И первый этаж видал какой: «калейдоскоп»65. Будем над ним рассекать...

— Так, не пи***, бампер. Я тебе что базарил? Госпиталь идём сплошняком, без тылов. Всё осматриваем, всё провешиваем. — Он поискал слово. — Постепенно идём, короче. Ничего не пропуская. Провесим безопасно — мы в шоколаде. Наша территория. Никто сюда больше не пройдёт. Я да ты.